Литература вдруг стала стеклянным воздухом – без нее нет зрения, с ней невозможно дотронуться до вещи. Как если бы весь мир превратился в архив, разложенный по листочкам, видимый в отдельности и сразу, однако под толстым стеклом, оптика которого безупречна, но неудобно рукам – им недоступна вещность, нет контакта кожи с происходящим. Скорее всего, это случается в момент взросления – так отодвигается в недоступность Вселенная, и ничего тут не поделаешь – приходится разбивать и перемалывать стекло в песок впечатлений, вновь насыпать слой размышлений и насаживать ростки младенческих идей, которым еще неоткуда браться, потому что идет война, и время буксует, и будет буксовать еще, потому что определение мира, мирного состояния Вселенной исчезло – и тоже снова полагается его сформулировать.

В самом деле, что такое мир в новом понимании? Ложь войны разъела слова, а истина не из чего другого, помимо слов, не способна обрести будущее. Проблема снова в языке – нам необходим новый язык мира, новый язык мирного существования. Без него будущее неопределимо, это хуже того, что оно неопределенно. Легче легкого описать постапокалиптическое состояние Вселенной, потому что оно давно не отличается от того, что мы видим вокруг. В качестве таких полярных видений можно привести двух авторов – Юнгера и Маккарти. Эрнст Юнгер писал о желанном вдумчивом будущем, в то время как Кормак Маккарти апеллировал к настоящему, лежащему в сердце тьмы, которым обладает напрашивающийся мир будущий. Иными словами, нам нужны новый сочинитель и его сочинения, новая эпоха воображения, которое в данный момент покуда невычислимо, то есть не поддается ни одному из существующих языковых алгоритмов.

В начале главы я говорил о раскаленном стекле недоступности, залившем нынешнее состояние мироздания, отменившем его. Скорее всего, новое воображение, новый язык будет обладать поэтическими качествами, произойдет это где-то на слиянии поэзии и прозы, где-то на вершине абсолютной точности. В новом языке поначалу слов будет немного, подобно той ситуации, когда Вселенная исчислялась Словом, в его единственном числе. Таким образом, я говорю здесь об одном – о тотальном провале футурологии вообще. О том, что, если не изобрести будущее, оно не настанет. В этом смысле изобретение нового языка становится важнейшей антропологической задачей, ничуть не менее важной, чем установление мира на планете.

<p>XXVIII</p>

Писательство в целом дикое дело, однако без него далеко не уедешь. Кафка знал это хорошо, потому и писал: «Сегодня ночью я нырну в свою новеллу, хотя и порежу себе лицо». Сравните с тем, что писал Хармс примерно в это время: «Стихи надо писать так, чтобы ими можно было, как камнем, разбить окно». Или: «Книга должна быть ледорубом для замерзшего моря внутри нас», – это снова Кафка. Иными словами, случается так, что отдельному человеку без литературы не обойтись. Этому можно предъявлять какие угодно натуралистические объяснения, но метафизика словесности все равно их перекроет. Словесность – это возможность побега не столько туда, сколько прочь, из невыносимого отсюда. Есть ирония в том, что знаковые системы зародились из нужды бухгалтерского учета. Как люди раньше обходились без них – не очень понятно, наверное, пели или слагали былины километрами, что-то такое должно было происходить – то, что отдает дань логосу в целом. В самом деле, каким еще образом люди разбивают свои внутренние замерзшие моря? Семейные альбомы, шкатулки с письмами, фамильный хрусталь, посуда, драгоценности, фарфор… Все это – та или иная форма учета человеческого вещества. Ибо мы стоим лицом к лицу с небытием и вечностью – и в такой ситуации годится любой подручный материал. Вернувшись после трудового дня из страховой конторы, Кафка отправлялся в свои новеллы, как полночный маг – за тридевять земель ради одной сверх тысячи ночи. Царство вымысла парадоксально обладает тем значением, что расширяет саму реальность. Откуда следует нехитрый вывод: когда-то реальности просто не существовало. Вот почему все вокруг есть вымысел, воплощенный не столько в камне, сколько в факте искусства. Разумеется, это еще не теодицея. Но лично меня эта мысль утешает.

<p>XXIX</p>