Мгновением позже он снял защитную оболочку с остатков антивещества, подорвал встроенный в корпус заряд самоуничтожения и велел взорваться последней наноракете, которую нес на себе.

– Да пошли вы все… – изрек дрон под занавес.

На него накатила волна сумбурных чувств: сожаление, восторг и отчаянная гордость при мысли о том, что его план, похоже, сработал. Потом он погиб, мгновенно и навсегда, превратившись в шарик огня и света.

* * *

Крошечный лазер автономника не причинил кораблю Хамов никакого вреда – скользнул по корпусу, лишь слегка опалив его.

Облачко раскаленного мусора, порожденное самоубийством дрона, пролетело мимо корабля и было проанализировано его датчиками. Плазма. Атомы. Ничего крупнее молекулы. О медленно разлетающихся обломках двух групп наноракет можно было сказать то же самое.

Да, жаль. Эленчийский дрон, по сложности немногим уступавший самым передовым автономникам Культуры, стал бы отличной добычей. Впрочем, автономник достойно сражался, и охота на него оказалась весьма увлекательной.

Легкий крейсер Хамов «Яростная решимость» сменил курс и стал медленно удаляться от места крохотного сражения, тщательно обследуя пространство в поисках других наноракет. Разумеется, они не представляли угрозы для корабля, однако маленький автономник, похоже, загрузил на них какую-то информацию; возможно, не все они были запрограммированы на взрыв при обнаружении эффектором. Нет, так ничего и не нашлось. Крейсер повернул обратно и пролетел по курсу дрейфовавшего дрона, но обнаружил лишь облачко остывающего вещества – видимо, последствия взрыва. В окрестностях ничего больше не было. Крайне неутешительно.

Офицеры «Яростной решимости» нетерпеливо обсуждали, стоит ли продолжать поиски бесследно пропавшего судна эленчей. Что с ним произошло? А если маленький автономник солгал? Может быть, где-то поблизости затаился противник поинтереснее?

А может, все это вообще обман, розыгрыш? Культура – настоящая, хитроумная Культура, а не эти полумифические эленчи с их нелепой склонностью вечно уподобляться другим – не раз сбивала с толку целые флотилии Хамов, месяцами напролет прибегая к уверткам и обманным маневрам вроде этого, после чего вдруг оказывалось, что многообещающей добычи, по следу которой шли Хамы, не существовало вообще. Бывало и иначе: появлялся корабль Культуры с дурацким, но хорошо продуманным объяснением, а в это время сама Культура или ее сопливые приспешники захватывали – или утаскивали – то, что стало бы неплохим развлечением для Хамов.

И вот теперь кто его знает… Может, у корабля эленчей имелся договор с Культурой. Может, они потеряли исследовательский корабль, а его место занял ЭКК, который пристроился за Хамами, пока они преследовали эленчийское судно. А вдруг так оно и есть?

Один из офицеров возразил, что, мол, Культура ни за что не принесет в жертву автономник, поскольку считает его разумным существом. Остальные обдумали этот довод, вспомнили о странно-сентиментальном отношении Культуры к живым тварям и поневоле согласились.

Крейсер еще пару дней провел в окрестностях системы Эспери, а затем отправился на обиталище под названием Ярус, чтобы проверить двигатели: в их работе обнаружились мелкие, но досадные перебои.

III

Технически это была отрасль метаматематики, обычно называемая метаматикой. Метаматика исследовала свойства Реальностей (точнее, полей Реальностей), принципиально непознаваемых в нашей реальности, хотя можно было предположить общие принципы их существования.

А метаматика давала доступ абсолютно ко всему – к прежде невиданным, неслыханным, невообразимым областям.

Можно полжизни провести в тепле и удушливой тесноте серого короба и, не зная ничего другого, считать себя относительно счастливым… до тех пор, пока в углу коробки не обнаружишь дырочку, крошечное отверстие, куда можно просунуть палец, потянуть за край и надорвать, так что прореха расширится, а сам короб развалится. И вот тогда, вырвавшись из заточения на волю, в поразительную свежесть и чистоту, оказываешься на вершине горы, окруженной широкими долинами, шумящими лесами, высокими пиками, мерцающими озерами, сверкающими снежными полями под восхитительными, головокружительно-синими небесами. И это, конечно, даже не начало истории – скорее вздох, изданный перед первым звуком первого слова первого предложения первой главы первой книги первого тома истории.

Метаматика давала Разумам возможность испытать эквивалент таких ощущений, повторенный миллионы раз, усиленный в миллиарды раз – и даже больше – восхитительными комбинациями удовольствия и наслаждения, причем человеческий разум был бессилен описать простейшую из них. Метаматика была наркотиком – освобождающим от всего, предельно усиливающим все чувства, беспримесно благотворным и всемогущим зельем – для машинного интеллекта, превосходящего человеческий разум мудростью и проницательностью в той же мере, в какой он находился за пределами человеческого понимания.