Читаем Эйнштейн полностью

В августе в Берлин по делам заезжал Ганс с женой, и отец признавался Эдуарду: «Она гораздо приятнее, чем я боялся. Она действительно нежна с ним». Через несколько дней случилось ужасное — нет, не в семье. Еще во времена Оттоманской империи евреям было запрещено ставить стулья и проводить службу Судного дня перед Стеной Плача. В 1923 году арабы пожаловались британской администрации на то, что евреи ставят стулья, это снова было запрещено, но евреи не слушались. 23 августа 1929 года арабы впервые провели у Стены Плача свою религиозную церемонию как раз во время еврейской молитвы. Муфтий Амин аль-Хусейни сказал в мечети, что евреи (в особенности Эйнштейн, к которому муфтий почему-то прицепился) хотят разгромить мечеть Омара.

Начались беспорядки, которые сначала перешли в погром в Старом городе в Иерусалиме, а затем распространились по всей стране. В Хевроне жили 600 евреев, которые гордились своими хорошими отношениями с арабами и убегать не стали, но 24 августа каждый десятый из них был убит. Англичане вмешались только через неделю; за это время были убиты 133 еврея и 116 арабов (в основном англичанами же). 29 сентября верховный комиссар Палестины Джон Ченселор телеграфировал в министерство колоний в Лондоне: «Скрытая, глубоко укоренившаяся ненависть арабов к евреям вышла на поверхность… Свободно произносятся угрозы возобновления нападений, и они предотвращаются только присутствием значительных воинских контингентов». 195 арабов и 34 еврея получили приговоры суда, 17 арабов и двух евреев приговорили к казни, но повесили в конце концов только двух арабов. 27 сентября аль-Хусейни заявил журналисту Пьеру ван Паасену, что Эйнштейн (дался же ему Эйнштейн!) хочет вместо мечети Омара установить храм Соломона. Эйнштейн же в эссе «Евреи и арабы» в августе 1929 года впервые сказал, что надо как-то защищаться: «Само собой разумеется, что должно быть соответствующее участие евреев в полиции».

Английский математик Зелиг Бродецкий ратовал за смертную казнь для всех замешанных в беспорядках арабов — с этим Эйнштейн был не согласен категорически, писал Вейцману 25 ноября: «Если мы не в состоянии найти путь к честному сотрудничеству с арабами, значит, мы абсолютно ничего не поняли за наши 2000 лет страданий и заслуживаем все, что получим». Бродецкому: «Я счастлив, что у нас нет власти. Если наше упрямство окажется столь сильным, то нам дадут по голове так, как мы этого заслуживаем».

И евреи, и арабы были недовольны действиями англичан. 15 тысяч американских евреев пришли к британскому консульству с протестами; арабы протестовали там же, на Манхэттене, требуя отменить иммиграцию евреев вообще. В Лондоне многие были за то, чтобы вывести войска и бросить Палестину — пусть сами разбираются. Бальфур, однако, заверил Вейцмана, что британцы не отрекутся от помощи евреям. Но евреи тоже виноваты — зачем их так много? Британский министр колоний Пассфилд запретил евреям покупать землю. Вот одна из самых резких статей Эйнштейна на эту тему — «Манчестер гардиан», 12 октября: «Арабские группы, организованные и доведенные до фанатизма политическими интриганами, пользующимися религиозной яростью невежественных людей, напали на разбросанные еврейские поселения и убивали и грабили, хотя им не оказывали сопротивления… Разве не удивительно, что эту оргию звериной жестокости определенная часть британской прессы использовала для пропаганды, направленной не против вдохновителей этих зверств, но и против жертв?

У сионизма две основы. Он возник, с одной стороны, из факта еврейского страдания… Во всей Восточной Европе опасность физического нападения на евреев присутствует постоянно… ограничительные меры в сфере образования, такие, как „Clausus Numerus“[30] в университетах, стремятся подавить интеллектуальную жизнь евреев… Сколько неевреев имеют представление о духовных страданиях, деградации и моральном разложении, порожденных фактом бездомности одаренных и чувствительных людей? Главное, что понял сионизм, — еврейская проблема не может быть решена путем растворения евреев среди тех, кто их окружает. Еврейская индивидуальность слишком сильна, чтобы изгладиться от ассимиляции, и слишком умна, чтобы пойти на такое самоуничтожение.