Читаем Эдичка полностью

Вот уютное кресло в цветочек, возле телефона в прихожей, на котором не разрешалось сидеть никому, кроме бабушкиного кота Мурзика, а рядом с ним, на красивой полочке из карельской березы, неизменная пепельница и кофейная чашка из тонкого фарфора в мелкую розочку. Бабушка пила чай и кофе только из хорошего фарфора и терпеть не могла, когда в Англии ей подавали чай в кружках.

– Пусть сами пьют свое пойло, – говорила она. – Я уж лучше выпью воды.

В этом мягком кресле бабушка сидела часами и беседовала по телефону. Она всегда очень долго говорила по телефону со своими подругами, особенно с тетей Леной, с которой они учились в одном классе и дружили всю жизнь. Бабушка родилась после революции, но всегда называла свою 15-ю школу имени Красной Коммуны Императорской женской гимназией Великой Княгини Марии Павловны. Тетя Лена смеялась и говорила, что не понимает, как моя бабушка не попала в лагерь во времена культа. Тут, конечно, я засы́пал ее вопросами, так как ничего из этой фразы не понял. Тетя Лена начала мне рассказывать очередной кусок трагической русской истории, и я впервые услышал имя Сталина и понял, что все сидели в лагерях, только не в пионерских, а намного хуже. Ну, в пионерском лагере я не был, поэтому сравнивать было не с чем.

В гостиной повсюду стояли стеллажи с книгами, в прихожей тоже. Книги лежали на журнальном столике, на тумбочке возле бабушкиной кровати, на кухне – везде. А вот красивый ореховый столик, и на нем фотографии: молодая красавица-бабушка, ее муж, мой русский дедушка Боря, которого я никогда не видел, потому что он умер до того, как я родился, моя мама в свадебном платье с улыбающимся папой, я, совсем маленький, в матросском костюмчике.

На кухне царила идеальная чистота, все было на своих местах, кухня была сердцем бабушкиной квартиры. Здесь за круглым столом, под низко висящим абажуром, часто сидели гости. Бабушка очень хорошо готовила и пекла всякие вкусности.

– В России нельзя не уметь готовить, – говорила бабушка.

За столом обсуждали всё и всегда спорили и смеялись до слез. Папа говорил, что у русских столько эмоций, что хватит на весь мир с лихвой.

Я помню в то утро, когда мы прилетели в Петербург, после того как мама ушла к Дейву, бабушка тут же бросилась к телефону и стала беседовать с тетей Леной.

– Понимаешь, – громко говорила она, – у нее же Борькины гены. У нее же поведение местечковой хайки, а не приличной женщины. Уйти от профессора к какому-то жуткому бугаю.

Тут тетя Лена что-то возразила, и бабушка начала уже кричать:

– Красивый, при чем тут красивый, там же нет ни одной извилины, о чем с ним говорить!

Тетя Лена опять что-то возразила насчет извилин.

– Да ты вспомни, – рыдала бабушка, – как он ей посылал дюжины роз зимой, как он читал ей Пастернака по телефону по-русски! Ты вспомни, как она была хороша на свадьбе, все смотрели на нее и никто даже не обратил внимания, что все ее подруги – одно блядье и центровые!

Последние два слова я не понял, а также никак не мог понять, при чем тут наш пес Борька и как к маме попали какие-то его гены. Бабушка долго смеялась, когда я ее об этом спросил, и объяснила, что речь шла о моем дедушке Боре. Оказывается, бабушка в юности была актрисой и снималась в кино. Дедушка Боря был режиссером, и они познакомились на «Ленфильме». Когда родилась моя мама, бабушка ушла из кино и занялась ее воспитанием.

Дедушка был очень хорош собой, и я слышал, как бабушка сказала, что он обслуживал весь «Ленфильм» и еще какую-то студию документальных фильмов.

Сама бабушка происходила из старого дворянского рода, говорила по-французски и по-английски. Языки она выучила у своей мамы, моей прабабушки, а ту, в свою очередь, учили языкам гувернантки еще до революции. Что такое революция, я не знал, но знал, что это что-то ужасное, потому что, когда моя бабушка произносила это слово, ее прямо колотило. Как говорил папа, она даже не произносила его, а изрыгала, как огнедышащий дракон. Что сделала ей эта революция, я, конечно, не знал, но думаю, ничего хорошего. Сначала я полагал, что революция – эта какая-то злая тетка, и я спросил об этом бабушку. Она сначала долго смеялась, но обещала рассказать мне все, когда я подрасту.

Иногда, после прогулки в Летнем саду в Петербурге, когда мы возвращались домой по улице Чайковского, бабушка показывала мне старинный дом с красивым ажурным балконом и говорила, что до революции это был наш дом, и не только он, еще много других домов и три имения.

«Почему же она живет в крохотной квартирке, если у нас такой огромный дом?» – думал я.

Бабушка иногда увлекалась и начинала мне рассказывать, как они жили до революции. Она, конечно, мало что помнила, но знала все со слов своей матери и бабушки.

Иногда бабушка Варя доставала маленькую шкатулку и показывала мне старые фотографии, локоны волос, ленты и кружева. С фотографий на меня смотрели бравые военные и красивые дамы в шляпах.