Когда осмотр помещения был закончен, полисмен открыл двери, и арестованных вывели на улицу. У тротуара поджидали три полицейских кареты, и вся округа сбежалась поглазеть. Зрители отпускали шуточки и старались пробиться поближе. Женщины вызывающе озирались, смеялись, шутили, а мужчины шли, понурив головы и надвинув шляпы на глаза. Пленников усадили в кареты, точно в трамвай, и увезли среди града веселых напутствий. В полицейском участке Юргис назвался польским именем и был посажен в камеру с несколькими другими задержанными. Пока те сидели, перешептываясь, он прилег в углу и отдался своим мыслям.

Юргис не раз заглядывал на самое дно социальной пропасти и привык ко всему. Но, думая о человечестве в целом как о чем-то гнусном и ужасном, он всегда невольно выделял семью, которую он когда-то любил. И вдруг ужасное открытие: Мария — проститутка, и Эльжбета с детьми живет ее позором! Юргис мог сколько угодно доказывать себе, что он сам ничем не лучше, что глупо принимать это к сердцу, но удар был слишком тяжелый, слишком неожиданный, и он был не в силах побороть свое горе. Он был глубоко потрясен, и в нем пробудились воспоминания, которые он давно считал мертвыми, воспоминания о прошлом — о былых стремлениях и мечтах, о надежде на честную и независимую жизнь. Он снова увидел Онну, услышал ее нежный молящий голос. Увидел маленького Антанаса, которого хотел вырастить человеком. Увидел дряхлого отца, скрашивавшего их невзгоды своей горячей любовью. Снова переживал он тот страшный день, когда открыл позор Онны. Боже, как он страдал! И каким он был безумцем! Каким чудовищным это показалось ему тогда, а теперь, сегодня, он сидел, слушал и наполовину соглашался с Марией, говорившей, что он вел себя глупо! Да, она говорила, что ему следовало торговать честью своей жены и жить на полученные деньги! А ужасная судьба Станиславаса — с каким спокойствием, с каким тупым безразличием рассказала Мария эту короткую историю! Бедный мальчуган с отмороженными пальцами, так боявшийся снега! Лежа в темноте, Юргис снова слышал его жалобный голос, и пот выступал у него на лбу. Иногда его охватывала судорога ужаса, и перед ним вставал образ маленького Станиславаса, одного, в пустом здании, отбивающегося от крыс.

Юргис давно уже забыл подобные чувства; они столько времени не тревожили его, и он уже думал, что они никогда не вернутся! Что толку в них, если он беспомощен и затравлен? Зачем он позволяет им терзать себя? Задачей его жизни в последнее время было подавить, истребить их в своей душе. Он и сейчас не страдал бы, если бы они не захватили его врасплох, не заполнили его, прежде чем он успел приготовиться к обороне. Он слышал голос своей прежней души, призраки минувшего манили его, простирали к нему руки! Но они были далеки и расплывчаты, их отделяла от него черная, бездонная пропасть. Они опять исчезнут в тумане. Их голоса замрут, никогда больше он не услышит их, и погаснет последняя слабая искорка человеческого достоинства, тлеющая в его душе…

Глава XXVIIl

После завтрака Юргиса отвезли в суд, который был полон арестованными и зрителями; последние пришли из любопытства или в надежде опознать кого-либо из мужчин и воспользоваться случаем для шантажа. Сначала вызвали мужчин, всех вместе. Судья выразил им порицание и отпустил их. Но Юргис, к его ужасу, был вызван отдельно, как подозрительная личность. В этом суде он уже побывал — именно здесь был вынесем «отсроченный» приговор. Судья и секретарь были те же. Последний теперь всматривался в Юргиса, как будто что-то припоминая. Но у судьи не было никаких подозрений — его мысли были сосредоточены на другом: он ожидал звонка одного из приятелей начальника полицейского участка, чтобы получить указания, как отнестись к Полли Симпсон — «мадам» содержательнице этого дома. Он выслушал рассказ о том, как Юргис пришел навестить сестру, и сухо посоветовал ему выбрать для нее место получше. Потом он отпустил его и занялся девицами, оштрафовав их на пять долларов каждую. Штраф за всех был уплачен разом из пачки, которую мадам Полли вытащила из чулка.

Юргис подождал снаружи и проводил Марию домой. Полиции там уже не было, и начинали собираться посетители. К вечеру все пойдет своим чередом, как будто ничего не произошло. А пока Мария повела Юргиса к себе наверх, они сели и начали разговаривать. При дневном свете Юргис увидел, что краска на ее щеках не была уже прежним румянцем цветущего здоровья. Теперь ее кожа под румянами была пергаментно-желтой, а под глазами появились темные круги.

— Ты болела? — спросил он.

— Болела? — переспросила она. — Черт! (Мария научилась пересыпать свою речь ругательствами, которым позавидовал бы грузчик или погонщик мулов.) От такой жизни заболеешь!

На минуту она умолкла, мрачно уставившись перед собой.

— Это от морфия, — сказала она, наконец. — С каждым днем мне приходится увеличивать дозу.

— Для чего он тебе?