— Ну и хватит о пустом, — мне снова улыбались нежные розовые глазки Николая Игоревича. — Давайте, Наташенька, поговорим о нашем с вами задании. Сегодня мы обязаны сделать замечательный материал. Замечательный! И он у нас обязательно получится — с нашими талантами и с вашей красотой… Не в моих правилах говорить комплименты замужним женщинам… Но ух! Не будь Льва Петровича, мы бы с вами, Наташенька, так порезвились!

Глава 9

На интервью мы ехали весёлой компанией в составе Макса, меня, фотографа Метрина, Рушника и члена редакционной коллегии Пиотровской. Вероника Витольдовна Пиотровская, заслуженный работник журнала, почётная женщина и всё такое, уселась на переднее сиденье и всю дорогу низким голосом рассказывала интересные истории из своего великого журналистского прошлого. При этом без остановки курила и томно требовала от Макса ехать аккуратнее и тормозить плавно. Тощий фотограф Коля Метрин всю дорогу индифферентно жевал непонятно что и молчал. А Рушник громко восхищался Пиотровской, поддакивал и задавал уточняющие вопросы. И в то же время жаркой ладошкой гладил мой зад. Я отбивалась молча и незаметно, ненавидя жизнь и не смея придушить этого гада прямо в салоне. Чего я боялась? Да любое разоблачение было лучше этих крысиных ласк! Однако время, когда нужно было сразу дать по морде, я в спешке упустила, а сейчас просто мордобитием проблема не решалась.

— Я забыла, как вас зовут, — Пиотровская обернулась и устремила взор куда-то мимо меня.

— Наташа, — прохрипела я, ногтями давя за спиной руку Рушника.

— Какие вопросы вы подготовили? Как будете анонсировать вашего собеседника? Какую форму интервью выбрали?

— Я обязана начинать уже здесь, в машине? — измотанная нервным напряжением и сексуальностью хорька, я заорала в лицо Пиотровской.

Бывшая красавица Вероника Витольдовна хлопнула наклеенными ресницами и задумалась.

— Да-да, Наташенька, — внезапно вылез из-за моей спины Рушник, — будет неплохо, если Вероника Витольдовна вас проконсультирует. Она в журналистике уже много лет, в отличие от вас.

Хорёк!

— Или вы хотите, чтобы я доложил Льву Петровичу о вашем нежелании работать?

(Чёрт, надо было дать по морде сразу. Теперь всё так запутывается!)

— «Известный адвокат Велемир Резанников вёл нашумевшие дела о… — я процитировала наизусть текст досье. (Память у меня хорошая.) — Отличается смелостью суждений и открытостью. Любимец прессы…

Вероника Витольдовна довольно качала головой, её нафталиновое тщеславие было удовлетворено. Рушник на время оставил меня в покое и тоже кивнул головой. Ему нравился прогресс в наших отношениях.

Мы остановились у роскошного здания с колоннами. Макс терпеливо ждал, пока мы выгрузимся. Рушник вытаскивал свою тушку последним. Внезапно Макс газанул, машина дёрнулась, и Николай Игоревич хрустнул об асфальт.

— Ты что! Ты что! — заорал он, вскакивая и с ужасом рассматривая свои повреждённые брюки и прикрывая лицо. — Ты что?

— Ой, Николай Игоревич, передача клинит, — с горечью в голосе пропел Макс. — Жалеют денег на редакционную машину, подумать только! Как отвратительно ещё у нас работают профсоюзы!

Рушник ещё повозмущался, но время не терпело, и мы двинулись в гости к адвокату Резанникову.

Вероника Витольдовна крепко сжимала рушниковский локоть, требовала показать ей ранение и настаивала на перевязке. Сзади косолапил вечно жующий Метрин. Замыкала церемонию я. Я обернулась и помахала Максу-мстителю. Тот скорчил рожу, которая могла означать всё что угодно: «Сама виновата во всём», «Я всё понимаю, как могу — помогу» и «Давай-давай, топай».

В лифте Рушник пялился в зеркальные стены и рассматривал покорёженную переносицу. Тихо постанывал. Вероника Витольдовна мизинцами теребила его дыхательный орган, много говорила о тонкости сосудов и необходимости немедленного обследования. На фоне моих непроинтервьюированных трупов все «административные» повреждения выглядели жалко и пошло. Да и было ли повреждение? Такие ранения я сама испытала на себе и не раз: коммунальная кухня с тысячами чайников, кастрюль и внезапно выдвинутыми полками оставила след на всём моём теле. Нос не исключение. Раз двадцать мой нос был в таком же состоянии. Разве я погибла от этого? Я была вдоль и поперёк высмеяна и вышучена своими соседками и сотрудниками, но «перевязки», «обследования»… Омерзительно до смешного!

Я пыталась думать о чём угодно, только не о работе. Мысли о работе немедленно оформлялись в мысли о новых смертях. Идти в кабинет этого героя было невыносимо страшно, и где-то в глубине души я радовалась присутствию своих мужественных коллег.

— Как я покажусь ему с таким лицом? — расстраивался Рушник. Хорёк совсем забыл о своём либидо! Я уже не интересовала его. Как будто этому адвокату обязательно нужно увидеть лицо Рушника в первозданном виде! Хорошо, если он вообще сейчас жив, этот адвокат!