Читаем Двадцать шестой полностью

По вторникам после Овсянки, потрепанный и обессилевший, Гриша плелся на сольфеджио. Здесь было хоть чуточку повеселее.

Сам класс был просторнее и светлее, чем унылая келья Олимпиады Викторовны. На стене висела доска, такая же, как в школе, только перманентно разлинованная в нотный стан, а слева от нее боком к классу стоял черный рояль, за которым сидел преподаватель Ефим Михайлович Гефтер, вернее, то сидел, то вскакивал, чтобы набросать на доске сыгранные аккорды, то подпрыгивал, изображая, как тянется вверх октава. Но самое главное, здесь были другие дети, такие же товарищи по несчастью, и хотя бы эти сорок минут Грише не приходилось испивать эту горькую музыкальную чашу одному.

Гефтер, высокий худой мужчина с копной вечно растрепанных кудрявых волос, был добродушным, веселым, хоть и чудаковатым, словно переброшенным сюда из другой эпохи, как «Блютнер». Он ходил исключительно при галстуке и в тройке, у него их было две – темно-серая зимняя и светло-серая летняя, – из кармана его жилетки всегда выглядывал белый накрахмаленный платок, и Гефтер единственный во всей школе, да и вообще в Гришиной жизни, обращался к детям на вы, даже к самым сопливым первоклашкам.

– Григорий, вы только послушайте, какой терпкий, какой напряженный септаккорд! – восклицал Гефтер, взмахивая рукой и растирая друг о друга кончики пальцев. – Разве вы не чувствуете здесь интригу, разве вам сразу не хочется разрешить этот септаккорд?

Гриша молча кивал, хотя у него не было ни малейшего желания разрешить этот септаккорд. На коленях под партой у него лежало «Двадцать лет спустя», и вот там ситуация была действительно напряженная, и вот там-то хотелось разрешить все интриги.

Класс делился на две неравные половины: на тех, что сидели впереди, ближе к доске, внимали учителю и схватывали его каждое слово и каждую ноту, и всех остальных. Из первых больше всех выделялся Дима Фельдшеров, давно уже признанный гений, который с первого раза мог сыграть на слух все, что напевал или наигрывал Гефтер, да еще и сразу подбирал аккорды левой руки. Еще была Оленька Морозова, чуть менее одаренная, но трудолюбивая и упертая. Там, где Фельдшерову падало прямо с неба, Оленька высиживала, выколачивала результат из клавиш, проводя за инструментом по три часа в день, подложив под попу два тома советской энциклопедии.

Вторая, меньшая половина класса, к которой относился Гриша, сидела по бокам и на галерке с постными лицами, писала кое-как диктанты и покорно мотала свой музыкальный срок. Они жаждали уже отыграть выпускные экзамены, закрыть крышку пианино, убрать скрипку на антресоли, продать трубу мальчику Жене из соседнего подъезда – бедный, несчастный Женя – и очень надолго, а может, и навсегда, как страшный сон забыть этих Черни, Гедике и Баха с их фугами, лигами и арабесками.

На какие только ухищрения не шли родители, какие только аргументы не использовали: от практического – это прекрасная работа, педагоги всегда нужны, зарплата небольшая, но на кусок хлеба всегда заработаешь, только корочку получи; до медицинского – астматикам полезно на духовых; философского – ты вырастешь всесторонне развитым человеком, с образным мышлением и богатой фантазией, музыкальная грамотность откроет тебе целый мир; и, наконец, самого возвышенного – это сейчас тебе не хочется, а когда ты вырастешь и сыграешь что-то в компании, все мальчики на тебя засмотрятся, вот тогда ты меня отблагодаришь.

Гефтер же, конечно, и думать не думал ни о какой астме и уж тем более о том, как влюбить в себя мальчика на дне рождения. Он искренне пытался обратить детей в свою веру, влюбить их в доминанты, субдоминанты и терции, заразить музыкой.

И Гриша сильно удивился, однажды увидев в раскрытой потертой кожаной сумке Гефтера завернутые в полиэтиленовые пакеты бутерброды с сыром и яблоко, такие же, как у него самого. Выходило, что Гефтер был обычным человеком: жил в квартире, а не в стране гармонических функций, спал на простыне, как и все смертные, и у него была, наверное, семья, и он был женат на женщине, живой женщине, а не на музыке, и питался обычной едой, а не терциями и септаккордами.

В этом году расписание перекроили, классы перетасовали, струнников объединили с основным потоком, и на сольфеджио у Гришки появился новый-старый сосед по парте – Олежка Абрикосов, которого тоже возили в этот очаг культуры района.

Олежка ничего не знал о затаенной Гришей обиде за машину цвета охры и за мамин торт, но явно чувствовал исходящую от Гриши враждебность и поначалу отвечал ему тем же. Пока Гефтер не объявил первый диктант. Стоя, даже не присев за рояль, будто в шутку Гефтер весело пробежался пальцами по клавишам, потом сыграл мелодию еще раз, и те, кто сидел в первых рядах, мигом застрочили в тетрадках, рассаживая ноты по линейкам, расставляя тактовые черты, рассыпая паузы и диезы.