Читаем Двадцать шестой полностью

Когда было совсем невмоготу, Гриша просто отдавал Овсянке в пользование свои руки, и, пока она вбивала его пальцами в клавиши то, что ей было нужно, сам он мысленно переносился в Париж. Там вместе с д'Артаньяном он назначал дуэли и сражался с гвардейцами кардинала. Ему почти удавалось забыться, но потом откуда-то с улицы поверх конского топота вдруг раздавалось «Локти не зажимай! В подмышках должен быть воздух!», и Овсянкины пальцы снова впивались ему в спину и возвращали в родную дэ-эм-ша. Грише только и оставалось, что вспоминать бабушкину коронную фразу, которую та произносила, когда ее по-хамски обслужили в магазине или не уступили место в трамвае: «За дела их темные воздастся им сполна». Гриша утешал себя тем, что когда-нибудь настигнет Овсянку возмездие, и воздастся ей за обкромсанные ногти, израненные детские спины и вычеркнутые из жизни годы.

А Овсянка ни о чем таком не подозревала, ни о каком предначертанном ей возмездии и знать не знала и очень бы удивилась таким Гришиным думам. Ведь она-то и была настоящей праведницей, мученицей, невестой – только не Христовой, а сразу всех тех, что чинно смотрели на Гришу со стен, – Баха, Бетховена, Чайковского, Шуберта. Всю жизнь она положила, отдала себя без остатка педагогической работе и уже почти сорок лет выколачивала из детей – и выколотила-таки – и студентов консерватории, и концертирующих пианистов. А один, Сашенька Лифшиц, – да-да, тот самый, которому она привязала ногу, и родители, помнится, устроили страшный скандал, а потом, между прочим, приходили с цветами, извинялись, благодарили, – Сашенька Лифшиц этот недавно выступал на конкурсе Италии, занял там второе место, даже по телевизору показывали. Ну и конечно, она воспитала целую плеяду педагогов Овсянкиной школы, которые продолжили выколачивать все то же самое уже из своих учеников.

Да, безусловно, был, как и в любом деле, определенный процент брака, вот, например, с этим Гришей. Сначала она страшно мучилась с ним: это был редкий случай, когда мальчик был лишен всего – и слуха, и ритма, и голоса, и терпения, и хоть какого-то желания заниматься. Но со временем в Овсянке проснулся азарт. Ее вдруг осенило, что на закате жизни ей был послан профессиональный вызов в виде этого дубового мальчика. Нет, конечно, в Гнесинку он не поступит, но пусть хоть окончит школу, она доведет его, дотащит, он сыграет у нее на выпускном шопеновский ноктюрн, потому что его играли все Овсянкины дети, а потом можно будет выходить на пенсию, сил уже ж больше нет, и преподавать на дому.

Овсянка уже несколько лет подумывала о пенсии, нелегко ей было ездить на метро с двумя пересадками, потом ковылять от метро до школы, а потом подниматься по лестнице на третий этаж, с ее-то одышкой, и диабетической стопой, и левым тазобедренным суставом, который совсем барахлил, так что последнее время приходилось ходить, опираясь на трость. Но как же она могла оставить детей, лишить школу такого педагога. Кто же, если не она, Олимпиада Викторовна Овсянникова, которая взялась нести этот крест и донесет его. И вечером, лежа в кровати с главным спутником жизни, полосатым котом Тимофеем, таким же усталым и ветхим, как и она сама, Овсянка засыпала с улыбкой на лице, с твердой уверенностью, что посеяла сегодня очередную дозу разумного, доброго и вечного.

В кабинет Гриша зашел медленно, наверное, так же, как в Бастилии в камеру заходил галантерейщик Бонасье. Опустившись на стул, он молча протянул Овсянке руки на инспекцию.

К ноябрю у Гриши отмучилась наконец эта несчастная кукла из «Детского альбома» – которую, вообще-то, милый мой, Дима Фельдшеров у меня играл, когда ему еще не было шести лет, повторяла Овсянка. Так Гриша дополз наконец до сонатины фа мажор Бетховена.

Эту сонатину Грише предстояло сыграть на новогоднем отчетном концерте, без которого, Овсянка сразу сказала, его не переведут во второе полугодие – потому что, солнце мое, у меня еще не было ни одного ученика, который бы не сыграл эту сонатину, говорила Овсянка, и ее лицо наливалось краской. Не было и не будет.

Но эта чертова сонатина не давалась ему совсем. Гриша вздыхал, тужился, но ноты расплывались у него перед глазами. Толстые белые лениво сидели на строчках, словно курицы на жердочке, занимая собой целый такт, а суетные черные – четвертушки, восьмые, шестнадцатые – неслись куда-то, одна за другой, выше и выше, пока вдруг не срывались вниз, в обрыв, приземлялись на низкой октаве, а вскоре опять ползли наверх, карабкаясь по диезам и бемолям. Музыки в этом не было, одно мучение. Страшно хотелось спать.

Гриша сыграл несколько тактов, и на него посыпалось неотвратимое.

– Гришенька, солнце мое, ты читать умеешь? Тут что написано? – брызнула слюной Овсянка.

– Аллегро, – пробормотал себе под нос Гриша.

– Вот именно – аллегро, то есть оживленно, бодро, радостно. А ты почему умираешь? Это тебе не похороны куклы! Мы ее уже похоронили.

И Овсянка принялась вбивать в Гришину спину это несчастное аллегро: раз-и, два-и, живее, быстрее, радостней!