Читаем Дружелюбные полностью

– Но мама…

Тут Лео подумал: а против чего, собственно, возражать? Через десять дней его заберет эта супружеская пара, Кит и Эдна, и все, кто это увидит, решат, что они и есть его родители. Селия прояснила организационные вопросы и в конце добавила, что позвонит еще и что Кит с Эдной тоже позвонят. Он положил трубку. И содрогнулся от собственного снобизма.

Шла седьмая неделя семестра – он почти закончился. В конце недели ожидалась вечеринка. Не узнать о ней не представлялось возможным. Ее обсуждали на семинарах, в столовке, в комнате отдыха над газетой. В ящики сыпались приглашения, напечатанные на розовой или голубой бумаге, на какой печатался «Ежедневный листок», и снабженные рисунком: портретом – видимо, Эдди в ванной, с бутылкой в одной руке и косяком в другой и окосевшими глазами: мол, глядите, я уже никакой, напился и накурился. Каждому стало известно: Эдди пригласил всех. Предполагалось, что будет что-то вроде дресс-кода, который надлежит держать в тайне, но о нем все равно узнали. Люди, которые нравились Эдди, должны были прийти в белом. Тем, кого он не любил, сообщили, что будет Черная Вечеринка – черный верх, черный низ. Четверым, как все узнали, предлагалось надеть все красное.

– Это Томас Дик предложил, – подслушал он слова Клэр. – По-моему, блестящая идея. Жду не дождусь.

Остался ли кто-либо, обойденный приглашением? Пригласили и тех, кто не знал Эдди, и тех, кто сомневался, что его знает. Вечеринку устраивали в той самой комнате двумя этажами ниже. Позвали даже мистера Бентли, и на прямой вопрос Три на одном из семинаров тот ответил, что не обещает, но очень постарается заглянуть. Интересно, что рекомендовалось надеть мистеру Бентли?

Лео слабо улыбнулся. Он хотел хорошо, интересно и умно поговорить о Клафе [29]. Клаф ему очень нравился. Лео нетерпеливо подался вперед, ожидая, когда закончится хотя бы один разговор не о Клафе. Ну, закончился. Он встал и попытался заговорить с одним из них: я тебя видел вчера в торговом центре, ты заходил в «Браунс» [30]. Правда, «Браунс» лучшие? – но мало чего добился. Он ушел с семинара. Все говорили только о вечеринке, до которой оставалось два дня. Он притащил уйму пива. Папина кредитка – а, не все ли равно?

Он твердо решил не жалеть себя. И раньше, в Шеффилде, случались вечеринки, на которые его не звали. И это было абсолютно нормально. Не то чтобы именно эта вечеринка затевалась с единственной целью – не приглашать его, то есть пригласить всех, кроме него. Он вспомнил о местоимении в языке индейцев чероки, которое привел в пример герр Мюльхойзер на лекции в прошлую среду: первое лицо множественного числа, исключая того, с кем говорят. «Мы-но-не-ты в субботу знатно повеселимся на вечеринке». Вполне переживаемо. Подумав, Лео решил, что раз уж идти в свою комнату ему все равно мимо Эдди, то никто и не заметит, что он вышел. Вообразил жалкую улыбку, с которой будет проходить мимо красивых людей в белом, черном и даже красном, бегающих по лестнице. И вовсе им незачем знать, что он здесь.

В шесть – визг на лестнице: пришли самые близкие. Хлопнула пробка от шампанского.

В половине седьмого зазвучала музыка: громкая, обильная обертонами, неожиданная. Вечеринка начиналась с оперы: что это, Вагнер? Во дворе все поднимали головы и, смеясь, смотрели на окна первого этажа. Многие из них уже были одеты в белое: процессия пошатывающихся весталок с бутылками.

К семи шум толпы растворил голоса и звуки в гул, подобный морскому. Периодически он внезапно перекрывался попытками команды регбистов петь хором.

Немногим позже раздался топот обутых ног по деревянным ступенькам – по пути на площадку возле комнаты Лео. Он напрягся. Он закрыл и запер дверь в свою комнату, намекая, что он либо не дома, либо не желает, чтобы его беспокоили. В Оксфорде это звалось «навесить дуба» [31]. Ничто не указывало на то, что он у себя в комнате, – разве что если они выйдут на улицу, то увидят тонкую полоску света между занавесками. Но шум и топот, оказалось, означали что-то вроде соревнований; так продолжалось шесть или семь раз, потом раздались радостные возгласы, звуки открываемого шампанского и какие-то речовки.

Через час или около того музыка изменилась: какая-то попса с барабанами и визжащим вокалистом.

После одиннадцати двое приятелей болтали во дворе. Из-за особенностей акустики Лео почувствовал себя параноиком, вслушивающимся в чужой разговор: настолько отчетливо доносилось до него каждое слово. Он знал, что подобные люди думают о нем, если думают вообще. Они хорошо проводили время. Ему не следовало сердиться ни на них, ни на их насмешки в его адрес.

К полуночи он прочел почти четыреста страниц «Мартина Чезлвита».

В какой-то момент после двенадцати или даже после часа ночи разразилась долгая ссора: кажется, пахнущая яйцами Люси, уверенная в собственной правоте, и усталый, судя по голосу, консьерж. Музыку, похожую на группу «Yes», сделали потише.