Читаем Дружелюбные полностью

Теперь он превратился в первокурсника, в представлении которого флирт – это когда говорят девушке, что хотят лизнуть ее в промежность. Чуть позже «лизнуть» превратилось в «засунуть палец», а через два дня придумалось и «можно понюхать тебя там?», а она быстро отвечает: «Не стоит, я утром как следует подмылась». Это преследовало его на улице, на студенческих вечеринках, на лекции по Диккенсу, в очереди за сэндвичами – где угодно. Девушки возмущались, давали пощечину, жаловались в деканат или просто пожимали плечами и шли дальше – как женщинам приходится делать всю жизнь. Неизменным в этих историях оставалось то, что все началось с Лео. Это он сказал такое девушке, и в мгновенно завязывающихся дружеских отношениях, в волнах теплого, довольного смеха именно он оставался на бобах, недоумевая и протестуя. Однажды, придя на ежедневный семинар, он узнал от деловитого и дружелюбного мистера Бентли, что с сего дня у него не будет партнера по занятиям, поскольку мистер Оллсоп – активный участник Христианского союза и Толкиеновского общества – решил, что станет заниматься с мисс Бриттен. Не то чтобы они с мистером Оллсопом успели особенно сблизиться, однако с ним можно было время от времени переброситься парой слов, скажем о том, как продвигается эссе по Мэтью Арнольду. Уж если и Тиму Олссопу сказали, что Лео спрашивал девушек, можно ли лизнуть их там, об этом теперь уже точно знают все.

Время от времени Лео встречал Тома Дика, который в эти дни именовался Томасом. В столовой, во дворе, пару раз на лестнице, на пути к комнате Эдди на втором этаже по той же лестнице, которая вела к комнате Лео. Том выиграл, хотя Лео понятия не имел, что играет. Всякий раз он презрительно смотрел на Лео; когда они равнялись, глаза его делались дьявольски веселыми, он молча расправлял плечи, обнажал влажные зубы в улыбке, или подобии улыбки, или подавленном смешке. Опускать глаза было уделом его друзей; Тома Дика всегда окружала толпа, смеющаяся над его остротами, впечатляющаяся сложенными за спиной руками и цветистыми рассказами об Индии и жизни в странном полуразрушенном доме в Йоркшире.

У каждого курса был изгой. Все отводили глаза, понимая, что на месте Лео мог очутиться любой из них.

Но самое главное – оказываясь в одиночестве в своей комнате, пытаясь вплотную заняться тем, ради чего здесь находился, то есть книгами и литературой, Лео обнаруживал, что мыслями возвращается к фразе, сказанной им Три. Точно так же он прокручивал в уме цитату из «Даниэля Деронды», бесконечно мучаясь вопросом; неспособный поверить, что слова, которые изменили все, исчезли. Те слова, которые он сказал девушке, показали, кто он есть и в кого может превратиться. Фразы – и та, и эта – никуда не делись. То есть «Красива ли она, или нет в ней красоты». И «Однажды я таки тебе отлижу».

– Твой отец сделал что-то ужасное, – сказала его мать.

В ящике обнаружилась нацарапанная косым почерком консьержа записка: «Позв. матери». Каждую неделю он писал им письма. А рассказать было что – пусть даже всего они не поняли бы. Днем он встречался с людьми, здоровался; всегда можно сделать хорошую мину при плохой игре. Всего-то три года, в конце концов. Иногда Лео звонил родителям по таксофону, но он располагался под лестницей; всегда существовал риск, что кто-нибудь, кто ждет своей очереди, услышит твои слова. Так что разговаривал он по делу, жизнерадостно и не дольше пяти минут. Звонил матери, как и обещал.

– Начинается! – с жаром сказал Лео.

– Сорвал спину. Не знаю, каким образом. Раньше такого не случалось. Пришлось отменить всю работу на этой неделе. Страшно неудобно. Мне приходится заходить к нему каждые десять минут. Выслушивать ужасные шуточки и смотреть, как он бодрится.

– Представляю, – посочувствовал сын. – Он ходит?

– Нет. Говорю же: приходится заходить к нему каждые десять минут. Лежит наверху в постели, подтянув колени; притворяется бодрым, а на самом деле жалуется абсолютно на все. Еще и командует мной как… как доктор. Как ты понимаешь, его командирство я пропускаю мимо ушей. Все, на что его хватает, – дойти до уборной. Говорит, это прострел, а не грыжа, но, по-моему…

– Он врач, – напомнил Лео.

– Да! – категорично отрезала мать. – Гоняет меня туда-сюда, как в регистратуре. Но дело в том… Я перезвоню.

Перезвонила.

– Дело в том… Тебя же надо забрать на неделю, в это воскресенье? Я не представляла, как брошу отца в таком состоянии. Но потом случилось чудо. Мы с Хью пошли в «Сейнсбери», а там, в отделе моющих средств, я встретила… ты помнишь Эдну и Кита? Как же его фамилия… Кит Арчибальд?

– Нет, не помню.

– Кит работал медбратом в больнице, где стажировался твой отец. Он давно на пенсии. Эдна, бедняжка… твой отец всегда говорил, что она славная, но простоватая. Очень милая пара: добрые и счастливые люди. Набожные. Кит долгое время был душой Христианского союза Северной больницы. Они нас прямо-таки спасли. Очевидно, они считают, что помощь соседям – их христианский долг, а теперь их соседи – мы. Они не против приехать на своей машине, забрать тебя с вещами и привезти в Шеффилд.