Читаем Дракон из Перкалаба полностью

Владку укачало, ей становилось все хуже и хуже, она уже подумывала, что на самом деле ошиблась, что путешествие ей не под силу и что не вернуться ли ей назад, пока не поздно, пока не начались подъемы и крутая, серпантином, дорога. И даже мечтала, как советовала мама, улечься в постель, спать, спать и ничего уже не ждать. От скорбных планов оторвал мальчишка. Он вдруг сполз с рук своей матери, аккуратно переступая, перебирая ручками по коленям пассажиров, добрался до Владки, задрал ручки вверх и замычал, мол, возьми меня. И если бы Влада со Славком его не подхватили, он бы точно упал, потому что старый автобус нервно дергался и подскакивал на разбитой грунтовой дороге.

Мальчика взял на руки Славко, но малыш, не переставая мычать и кряхтеть, отталкивая Славка, яростно сопротивляясь и выгибаясь, все-таки переполз на руки к Владке, уселся к ней на колени лицом к ее лицу, успокоился, откинул голову, чтобы ее видеть, и стал своими маленькими, немного липкими лапочками играть с Владкиным ожерельем-дукачем. А потом, как будто и не услышав ее вопросов, обычных вопросов, какие можно задать ребенку: как зовут, сколько лет, а может, и на самом деле не услышав, еще чуть-чуть покрутился и, удобно устроившись, уснул. И спал до тех пор, пока не приехали. Когда автобус, кружась по серпантину дороги, скрипя и задыхаясь, въехал в Перкалаб, мальчик захныкал, потому что мать забрала его у Владки и взвалила себе на спину.

– Как его зовут? — спросила Владка, передавая мальчика.

– Назар, — спокойно ответила мать, — вин мовчыть.

– Немой… — осторожно переспросила Владка.

– Не… Так — мовчыть.

Тут мальчик неожиданно сначала замычал, потянувшись руками к Владкиной шее, крепко схватил одну из монет на ожерелье, а потом вдруг закричал во все горло:

– Даай! Даааай дууууукач!!! — отчаянно визжал, бил ногами, мотал головой из стороны в сторону и горестно плакал мальчик. Владка осторожно, но с усилием сорвала с ожерелья старую монету и протянула Назарчику. Тот сразу успокоился, как будто кто-то кнопку нажал, только покрасневшие глаза еще были влажными и носик сопливым. Он, еще всхлипывая, посматривал на Владку, прерывисто вздыхал, вздрагивал и нервно, дробно смеялся, крепко зажав в кулачке монету. На прощание мальчик вдруг покачнулся за спиной матери, которая придерживала его за коленки, и прямо упал Владке в руки. Он обвил теплыми ручками Владкину шею и прижался щекой к ее лицу.

Когда автобус развернулся на пыльной остановке и поехал в обратный путь, из-за дерева навстречу Владке, жалостливо распахнув руки, вдруг шагнула Василина и заботливо обняла.

Втроем они двинулись по косой в гору к скале.

Славко вел, а потом уже и нес сильно ослабевшую, уставшую Владку до края села, до основания скели, где стояла Василинина хата, вошел во двор и посадил жену на указанную Василиной лавку. Хотел присесть рядом, но Владка под строгим Василининым взглядом, с трудом произнося слова, еле ворочая сухим от жара языком, объявила, не глядя на мужа:

– Славко. Надо теперь так: ты сейчас уходи отсюда. Уезжай. Хочешь, езжай к моей маме, отдохни там. А не хочешь, можешь обратно, в Чехию. А я потом. Вернусь или нет, я не знаю. Но в любом случае жди. Недолго, да, Славко?

Владка из последних сил поднялась, развернула Славка за плечи и слабо ткнула кулачком в спину:

– Ну все. Иди. — И еще крикнула ему вслед — в этом была вся Владка: — Ботинки зимние себе купи!

* * *

Как-то мы с ней пришли к нашей общей приятельнице Чугуновой. Ее муж Святозар, Святик, такой величественный, ведущий актер нашего Черновицкого театра, сытый, лежал на диване. У него вообще была мода — приходить домой, сразу включать телевизор и уютно перед ним устраиваться. Я никогда не видела, чтобы Святик дома просто стоял, сидел или, тем более, чем-то был занят — прибивал, сверлил или еще что-то. Он или ходил по театральной сцене в исторических костюмах и требовал коня-коня, или поучал зрителей с экрана телевизора, или возлежал дома в старых трениках, небритый, неопрятный, капризный и абсолютно в дому непригодный и неумелый. Два старших ее сына, по примеру отца, тоже валялись, а младший ребенок — девочка хныкала в своей кроватке. Чугунова озабоченно моталась по дому — раскладывала по местам разбросанные домашними вещи, постоянно что-то собирала в ладонь с коврового покрытия и откликалась на все просьбы мужа. То, распатланная, нахмуренная, босая, она бежала на кухню и несла ему поднос с едой — кушай, Святик! — то водички — пей, Святик! — то салфетку — на, Святик! — то поднос с пустыми тарелками — давай, Святик! — то пульт от телевизора — вот, Святик! И бегает и бегает, как муравей, и приговаривает: Святик. Святик. Святик.

Владку страшно раздражал такой порядок вещей — горизонтальный Святик уж очень напоминал ей ее бывшего мужа Витеньку.

Владка, подхватив на руки хныкающую девочку и наблюдая, как Чугунова нянчится со своим мужем, вдруг спросила тихо:

– Чугунова, а Чугунова, а ты его любишь?