Читаем Дракон из Перкалаба полностью

Вышло солнце. Василина аккуратно взяла в руки дукач, впопыхах сброшенный Владкой на край стола, и резко выдернула из него монету. Подержала ту на ладони, отошла в уголок, достала глиняный горщик, вытянув шею, посмотрела внимательно в его содержимое — небольшая горстка разного металла и достоинства монеток, непригодных в современном мире, — и бросила туда же и Владкину. Она весело звякнула, Владка вздрогнула и проснулась. Медленно села и сладко потянулась. Спустила с лавки ноги…

– Куды? — из своего угла вдруг резко спросила Василина.

– В лес хочу, порисовать…

– Нэ можна тоби… Вмивайся, — поднесла Василина кувшин с теплой водой, в которой плавали какие-то пахучие корешки.

Спрашивать или упрашивать Василину бесполезно. Она всегда была немногословна, никогда не говорила лишнего, но молчание ее было убедительно и правдиво — значит, так надо. Глубокие ее очи смотрели тебе прямо в душу. Но в себя не пускали, как будто стену выстраивали, твердо и крепко держали взгляд и почти отталкивали любое желание, пусть и подсознательное, понять или прочесть, о чем Василина думает, о чем плачет или радуется. А главное, пресекали всякое стремление узнать, кто она, Василина.

Грюкнула дверь, в хату, пригнув голову, входил Алайба.

* * *

И где только силы взялись, Владка забралась в клит, для нее пристроенный, и вытащила оттуда когда-то давно оставленный здесь этюдник, пачку бумаги, коробку с углем и сангиной, карандаши. Она, легко помахав Василине, опять ни о чем не спрашивая, пошла вслед за дедом Алайбой и прошла несколько километров легко, не задыхаясь. За мутные эти полгода ее болезни она впервые не чувствовала слабости или боли, она поверила, что болезнь ее может отступить, и глаза опять стали не только смотреть, но и видеть. И затрепетала в душе и наружу стала рваться радость — захотелось рисовать.

Алайба довольно бойко топал рядом с Владкой, опираясь на валашку. Шли по селу смиренно, тихо: вдоль унылой узкой грунтовой дороги стояло всего несколько хат — вот и весь Перкалаб. Там, где начинались и заканчивались хаты, торчали видные издалека новенькие ярко-синие указатели с названием села.

– Макондо, — сделала вывод Владка.

Алайба промолчал, только хмыкнул. Вряд ли он читал Маркеса, вряд ли он вообще читал, но Алайба, укротитель пчел и хмарник, то есть колдун, он же был из тех, кто скорей понимал не слово, а чувствовал интонацию и значение.

Примерно в центре села, возле автобусной остановки, над уродливой короткой полуразрушенной кирпичной стенкой с выложенной мозаичной картиной счастливых советских гуцульских чабанов с овцами висел какой-то выцветший непонятный лозунг.

– Что там написано? — спросила Владка у Алайбы.

Тот пожал плечами и пробормотал неразборчивое.

«Наверное, „Бог есть“», — подумала Владка, прищурившись, глядя на транспарант. А дед Алайба, как будто прочитав ее мысли, опять хмыкнул.

– Куда мы идем? — Уже давно приученная Василиной ни о чем не спрашивать, раз ведут, значит, надо, Владка вдруг испугалась пустынной безлюдной заброшенности, приближения неизвестного, настороженной и опасной тишины.

Впечатление от нереальности, сюрреалистичности происходящего подпортила колоритная баба, крепкая, босая, в фартуке, спортивном китайском костюме и небрежно повязанном платке. Она с силой отбросила тюлевую занавеску на двери, встала на пороге босыми ногами и звучным голосом заорала детям, игравшим во дворе:

– Ри-и-ичард! Анжелико-о! Йдить вечерять!

– А шо йисты? — не подымая головы, копаясь в песке, спросил Ричард.

– Гала́мбец з брынзоу. (Кукурузная каша с брынзой.) А шо тоби шэ?

– Зарэ! — ответили гуцульские дети с иностранными именами, позаимствованными из мыльных опер.

Владка рассмеялась: цивилизация в самом извращенном ее виде добралась и до карпатского самого отдаленного, дремучего селения. Алайба хитро и насмешливо поглядел из-под косматых бровей, поглаживая усы:

– Ваклэша яка файна (толстуха какая славная), га, Олэнка?

– У нее целлюлит, — пожала плечами Владка.

– Цилюлит-цилюлит… Звычайнэ сало! Туто сидай, — приказал Алайба, — почекай.

Владка присела на траву у дороги, вытащила из папки бумагу и быстрыми легкими штрихами набросала портрет странного мальчика из автобуса — Владка вдруг поняла, что двое суток проспала и не рассказала Василине о случае в автобусе. Она подняла голову на Алайбу, но тот, краем глаза взглянув на рисунок, кивнул:

– Та-як-е. (Так как есть на самом деле.) Назарко? Дукатык взяв? — Алайба посмотрел на Владкино ожерелье, поредевшее на две монеты, усмехнулся и удовлетворенно кивнул: — Узяааав… То доообре.

Владка стала рисовать коричнево-золотистым акварельным карандашом маленькую, нарядную, как пряничный домик, каплычку (часовню) у дороги, любовно украшенную рушниками и домоткаными дорожками. Теплыми и трепетными огоньками горели там желтые свечи, напряженно и пронзительно светился взор Божьей матери. Владка долго и задумчиво смотрела ей в глаза и пробормотала: