Читаем Дракон из Перкалаба полностью

И врач, ой, господи, ну врач! Наш обычный отечественный доктор. Как все. Клятва Гиппократа, то да се. Делай все, что должен, и еще чуть-чуть сообразно своим силам и своим разумениям. Делай невозможное. Верь в чудо. Меня поразило, как он, этот онколог, лучший, как сказали Владке, специалист (как можно быть лучшим специалистом по неизлечимой болезни?), зная, что человек смертельно болен и осталось ему совсем немного, зная, что ничем уже помочь не сможет, как он все равно спокойно, деловито и привычно, без стеснения, как должное, взял за лечение очень большие деньги. Ну ладно, не об этом ведь разговор, ладно. Короче, он, этот доктор — то ли день у него был неудачный, то ли похмелье, что скорей всего, — он безо всякого милосердия, безо всякой деликатности, не подымая головы от карточки и результатов биопсии, обманувшись такой Владкиной уверенностью, веселостью и спокойствием, вроде бы ее явной готовностью ко всяким новостям, хорошим и плохим, ее специальной оборонной маской, которую Владка надевала всегда в безвыходных, казалось бы, обстоятельствах, — громко объявил ей прямо в ее светлое, улыбающееся, но немного напряженное лицо, имя той самой страшной болезни. Болезни, развившейся в один миг, просто в течение нескольких недель.

Владка пришла из поликлиники домой и в тот же вечер позвонила и сказала:

– Я тебе хочу это специально сказать по телефону. Чтобы ты усвоила и не мотала головой, как лошадь, когда мы встретимся.

И я не переспросила, а как-то сразу поняла, не знаю почему. Может быть, по интонации, по охрипшему от переживаний голосу. Я ее поняла потому, что часто понимала Павлинскую без слов.

Иногда мы забирались с ногами на тахту и сидели молча. Сидели, кофе пили, рисунки рассматривали. И Ленка вдруг: «Хм! Ха-ха!» И я ей: «Вот-вот! Ха-ха-ха!!!» И мы с ней заливаемся вдвоем и знаем почему. Или смотрим телевизор, а там просто пес. И взгляд. И дождь. И мы, как дуры, — реветь. А остальные, — мол, девчонки, что с вами, вы чего, девчонки… А нам и так понятно, и формулировать необязательно.

Короче, Владка мне позвонила и все сказала.

Еще ведь предупредила:

– Я тебе скажу сейчас одну вещь, ты сообрази сама и потом не мычи, не молчи, не плачь, главное, смотри не голоси, учти, я от тебя такого не жду, имей в виду. У меня есть к тебе серьезный разговор.

А я ей:

– Ну, говори.

И Владка в ответ:

– Ладно.

И замолчала.

А я ей:

– Але?

И она сразу:

– У меня — это.

Я тут же спокойно ответила:

– Я не верю.

Владка как будто этого ждала, даже облегченно вздохнула и ответила:

– Я тоже. Скоро приеду. Жди.

Ну да, мы не верили. Мы не хотели верить. А это было.

Иногда я думаю, вот что было, что она пережила между тем самым визитом к врачу и тем вечерним телефонным звонком? Вот что? Она вышла из поликлиники, ходила по городу или пошла сразу домой? И что? Думала? Со свойственным ей серьезным, трезвым отношением к жизни и к родным, планировала что-то? Пила? О чем она думала? Говорила сама с собой? Плакала? Ну да, конечно, плакала.

Точно я знаю только то, что она пришла домой и покормила Ко́ту. А потом позвонила. Своим сестрам и мне.

И началось — она все тянула, тянула с приездом. И Славко́ еще не знал, что такая новая, радостная жизнь с Владкой обваливается и рушится. Сначала он был с выставкой своих рисунков в Чехии, а потом там и остался подработать на реставрации. Звонил каждый день:

– Пани Владко, шось вы мэни до души.

А она, зная, как тяжело он работает, весело отвечала ему и кокетничала, но домой не звала. И вдруг позвонила мне и говорит, мол, узнавала у знакомых, в Хмельницком есть крематорий… И его, этого крематория, номер телефона — 2—13–13…

– Прикинь? — невесело рассмеялась Владка. — Как будто сразу в преисподнюю звонишь…

А не ехала она ко мне по одной простой причине — заболел Ко́та.

И пока она с ним возилась, пока его лечила, таскала по ветеринарным кабинетам и выхаживала, пока собиралась, везла его, беднягу хворого, домой к маме и сестрам, потеряла много времени.

Когда же приехала к маме, к нам и наконец обратилась в клинику, врачи развели руками, предлагая только жесткие и радикальные меры, не гарантируя — как водится — ничего хорошего, не утешая и не давая надежд.

Я давно заметила, что медицине у нас в стране учат неплохо. И тот, кто хочет и любит, может научиться и стать классным врачом. К несчастью, у нас не учат милосердию. Такого предмета в медколледжах и вузах нет вообще. И если дома в детстве этого доктора, эту медсестру или санитарку милосердию и жалости не научили, то уже никто и нигде их этому не научит. Увы.

* * *

Однажды в пятницу пошел сильный дождь, со стены упала икона и умер несчастный любимый Ко́та. Мучился, смотрел усталыми больными глазами, залез под диван и там умер.