Читаем Дракоморте [СИ] полностью

Гудение делается громче, вопли жрецов едва слышны сквозь него — прорываются как редкие блики на чёрно-бесконечной поверхности воды. В погрузневшем кровавом вихре медленно растворяются три фигуры в голубых мантиях, одна маленькая фигурка в голубой рубашонке и зеркальце на длинной ручке.

Хватит умирать рядом со мной!

— Дай мне свою мудрость, которой в теперешнечайчашней ипостаси не можешь применить во благо отца-солнца! Дай мне мудрость нести свой свет так, как нёс его ты, неумолимо и неостановимо!

Голова кружится, дрожат руки и плечи, которыми Илидор отталкивается от земли из последних сил. Рассечённая кожа между рёбрами снова разгорается огнём, и этот огонь переползает на спину, к кистям рук неожиданно и совершенно некстати начинает возвращаться чувствительность, и дракон чувствует пока только лёгкое жжение на месте каждого сорванного лоскутка кожи, холод на месте каждого вырванного ногтя, пульсацию в каждом раздавленном дробилкой пальце и понимает: если чувствительность вернётся полностью, он просто ослепнет от боли. Ослепнет, обессилеет, не сумеет держать себя над землёй. Донкернасская башня давит и давит на спину между лопатками, голова пульсирует и ощущается как нечто чужое, не принадлежащее дракону, локти немеют, руки дрожат всё сильнее, из-под языка в рот толчками вливается вязкая горькая слюна.

Из-за ворот раздаётся командный вопль, стук-треск-свист, и что-то кусучее дёргает и отсекает прядь волос Илидора, впивается в землю у самого лица.

— Не стреляйте, мать вашу ёлку! — ревёт зычный голос за воротами и в них снова начинает колотить нечто тяжеленно-размашистое, вроде гномского молота.

— Уо-оу! — несётся издалека, на грани слышимости. — Уы-уо-уы!

Спираль смердящих ошмётков под плотоядным деревом собирается во что-то гигантское и невозможное.

Мышцы спины больше не могут держать напряжение, на них выплёскивается жгучая боль из рассечённых боков, и спина расслабляется сама собой, в плечах что-то обрывается, и дракон падает наземь, как волокушинская изломанная игрушка из коры и веточек.

Какой кочерги, ну вот какой же ржавой кочерги я оставил в подземьях своё машинное войско?! Разве то, чего я боялся, страшнее того, что происходит прямо сейчас? Сколько смертей я бы мог предотвратить, будь со мной хотя бы несколько машин или скрещей, хотя бы пара шагунов или кошек, или стражих змей? Ведь я знаю, в чём разница между хорошими и плохими, которые убивают друг друга. К тому же драконы не верят, что можно вечность скитаться впотьмах, отыскивая угасший свет собственного сердца.

В ворота продолжают мерно и мощно бумбумкать тараном, а может, гномским молотом.

Из-за мелькания мошек перед глазами Илидор плохо видит, что происходит вокруг, только по движению воздуха он понимает, что огромное и смердящее, которое собралось под плотоядным деревом, приходит в движение. И от этого движения, обманно-медленного и неспешно-неумолимого, земля становится небом, что-то мощно бьёт дракона в челюсть слева, едва не сворачивая ему шею, кроша зубы, рассекая губу. Что-то дёргает его за волосы, трупная вонь снова врывается в лёгкие вместе с воздухом, воздухом, восхитительно прекрасным и нескончаемым воздухом, и дракон хватает его ртом с хрипами, кашлем и заливающей рот кровью, не в силах остановиться.

А потом понимает, что болтается вниз головой: его подняли за ноги прямо над воронкой кровавого вихря, и его захлёстывает влажной вонью: кровь, тина, гниль, требуха. Воронка стала чревом существа ростом с полдома, созданного из ошмётков костей, обрывков плоти, мышц и связок, зубов и глаз поглощённых людей. Оно стоит, утробно гудя и покачиваясь, на двух равновеликих трёхсуставных ногах, держит Илидора одной лапищей за лодыжки, и с лапищи сочится кровь, вязкая грязь, желчь, пропитывает штаны и башмаки дракона. Ноги существа поддерживают тазовые кости, а над ним – пузо-чан, в котором вертится, исходит смрадом воронка требухи, пыли, сухих листьев, вырванных с корнем человеческих зубов, а по краям этого чана крутятся бело-окровавленные шарики с цветными кружочками радужек — глаза.

Глаза смотрят на Илидора. Некоторые из них он, кажется, узнаёт, и это так дико-невозможно — видеть знакомые глаза в виде окровавленных шариков на кромке смрадной воронки. Но Илидор уже не может удивляться, его тело пытается приглушить боль в истерзанных руках и глушит её как умеет — вместе со всеми другими чувствами.

Сегодня случилось столько всего, что каждое отдельное событие утратило вес и значимость.

Дракон болтается над утробно воняющим месивом-чаном, лодыжки Илидора начинают выскальзывать из обхватившей их лапы, мокрой от крови и желчи. Бессильно мотаются порванные крылья и истерзанные руки. Ещё мгновение-другое — и дракон свалится в эту влажно чавкающую массу.

— Прими в жертву тварь, которую я приручил! Увидь мощь этой твари и величепростёртость моей жертвы! Убедись, что я достоин взять твою силу!