Читаем Доктор Чёрный полностью

Местных уроженцев офицеров, отбывших обязательный учебный ценз в Англии, в этом обществе редко можно было встретить. Эти чудаки, большей частью отпрыски захудалых или разночинных семейств, сидели по своим казармам, возились с новобранцами и дрессировкой диких, норовистых, злых, как бенгальские тигры, пони. Эти, большей частью неуклюжие, загорелые, как голенище, ребята отсылались куда-нибудь на южную оконечность полуострова или в гористые дебри Непала и Бутана; здесь они не стеснялись не только говорить с чернокожими туземцами как с равными на их варварских наречиях, но ходили даже босиком по примеру своих солдат, по целым неделям не отдирали от щиколоток и голеней впившихся в ноги при переходах через болота местных маленьких, но жёстких пиявок и, наконец, возвращались в Бенарес или в Калькутту в таком виде, что людям порядочного общества оставалось лишь с ужасом таращить на них глаза.

И вдруг в обществе не этих одичавших чудаков, а представителей самого, что называется, «high-life», появляется на правах своего человека какой-то там… авиатор!

Но позвольте! Что же, собственно, это понятие собой представляет? Звание? Учёная степень? Чин?.. Ничего подобного! Авиатором может быть любой слесарь, механик, приказчик. Никакого ценза не требуется. Да и, по существу, разве не всё равно, авиатор или, скажем, мой Джимми, которому я закатил оплеуху не дальше как вчера за то, что он не догадался разбудить меня, когда я заснул в автомобиле по дороге из офицерского собрания и наткнулся прямо на дивизионного командира, обратившего внимание на мою живописную позу… Разумеется — это почти одно и то же…

Шофёр и больше ничего! И извольте вот здороваться с ним за руку, справляться о здоровье, о погоде, передавать ему хлеб за столом, ему, мать которого, наверное, торгует омарами и селёдками где-нибудь в самом грязном углу Монмартра… Понимаю, если бы он был спортсмен, просто спортсмен, который свёртывает шею для собственного удовольствия, а призы проигрывает в покер или… гм… просто отдаёт взаймы на неопределённое время случайно очутившемуся в нужде товарищу из такого же хорошего общества! Это — другое дело. Но авиатор, накапливающий призы, зарабатывающий полётами деньги! Фи! Schoking!.. На его полёты можно смотреть, у него можно учиться, но поддерживать с ним знакомство…

Всё это на самом деле, разумеется, не выражалось не только словом, но даже взглядом. Но эти безукоризненно вежливые улыбки и рукопожатия, эта снисходительная поспешность, с которой молодые аристократы переходили с Беляевым на французский язык, подчёркивавшая их уверенность, что модный parvenu не может владеть в совершенстве английским, — всё это так действовало на Беляева, что он благодарил Бога, когда в калитке показывалась угрюмая фигура длинного Билля, молчаливым кивком дававшего ему понять, что автомобиль готов и пора на аэродром, на вечернюю тренировку.

Вечером легче леталось, было свежее и тише. Но это же учитывали многочисленные любители авиации обоего пола, и лётчикам приходилось выдерживать в ангарах настоящие осады от желающих испытать «захватывающие впечатления» и пристававших с просьбами «покатать» их пассажирами.

Вечером, как раз накануне официального начала состязаний, у Беляева чуть не вышло открытого столкновения с одним из наиболее корректных и в то же время самых ненавистных ему посетителей сметанинского дома, лейтенантом Саммерсом.

Он не мог не заметить, что невозмутимый с виду англичанин относится к Дине с тем особым вниманием, которое у всех национальностей сопровождает так называемые серьёзные намерения.

За эти три дня он не раз ловил со стороны Саммерса такие взгляды по адресу Дины, которые заставили его самого глядеть на безукоризненного лейтенанта с выражением, мало уступавшим, пожалуй, тому, с которым он рассматривал при свете фонаря во время оно физиономию эстонца Янсона, когда тот обработал его в трюме «Лавенсари».

И, что хуже всего, Беляеву казалось почти очевидным особое внимание самой Дины к молодому англичанину. А когда авиатор узнал из разговора, мельком, что Саммерс один из главных пайщиков предприятий Сметанина, человек, для офицера колониальной армии, исключительно богатый, подозрение его обратилось в уверенность и антипатия — в настоящую ненависть.

В этот вечер лейтенант, совершенно искренно игнорировавший чувства и отношения к его особе со стороны «какого-то механика», довольно благодушно сделал какое-то замечание по поводу технического определения Беляевым электрической индукции, показавшегося ему неправильным с научной точки зрения.

Беляев настаивал на своём определении.

Лорд Саммерс удивлённо поднял брови и, помолчав, в корректнейшей форме «позволил себе» заметить, что он, лорд Саммерс, лейтенант армии Его Величества, имеет честь быть уверенным в том, что он говорит правильно.

— Иметь убеждения не такая уж честь! — с открытой иронией возразил Беляев, чувствовавший всю резкость такого ответа, но не желавший и не имевший сил сдерживаться. — Важно качество этих убеждений.