Читаем Дочь палача полностью

Они расположились наверху под крышей, и вниз к полу сарая оттуда спускалась лестница. Симон осторожно выглянул из-за соломенного тюка вниз. Он увидел, что дверь была немного приоткрыта, в щель пробивался тусклый утренний свет. Симон точно помнил, что вечером захлопнул дверь от холода. Он тихо влез в брюки и бросил последний взгляд на еще спавшую Магдалену. Прямо под ним, скрытый плотно пригнанными чердачными досками, кто-то шаркал ногами. Шаги приближались к лестнице. Симон поискал в соломе свой кинжал, превосходно отточенный, которым он прежде вскрывал трупы или ампутировал конечности раненым, крепко ухватил рукоять правой рукой, а левой пододвинул к краю соломенный тюк потяжелее.

Внизу показался человек. Симон помедлил одно мгновение, а затем столкнул тюк, так что тот обрушился прямо на незнакомца. После чего с диким воплем прыгнул следом, с твердым намерением повалить незваного гостя и, если потребуется, вогнать ему нож в спину.

Человек, не оглядываясь, отскочил в сторону, тюк ударился в пол рядом с ним и рассыпался облаком соломы и пыли. Одновременно рука его рванулась вверх, отражая нападение Симона. Лекарь почувствовал, как сильные пальцы, словно тисками, сжали его запястье. Вскрикнув от боли, он выронил кинжал. А потом незнакомец врезал ему коленом в пах, так что Симон рухнул на пол. В глазах потемнело.

Ослепнув от боли, он стал ползать по полу и отчаянно шарить в поисках кинжала. На правую руку опустился сапог и начал давить, сначала тихо, затем все сильнее. В предплечье начало что-то хрустеть, и Симон принялся ртом хватать воздух. Внезапно боль отступила. Человек, которого он лишь смутно мог разглядеть, убрал ногу с его руки.

– Еще раз соблазнишь мою дочь, я тебе обе руки переломаю и на дыбе тебя растяну, понял?

Симон схватился за промежность и отполз на безопасное расстояние.

– Я ее не… соблазнял, – простонал он. – Не то, что вы имели в виду. Но мы… любим друг друга.

Над ним раздался грубый смех.

– Плевать мне! Она дочь палача, забыл? В ней чести нет. Хочешь и дальше делать ее посмешищем для людей, только потому, что тебе неймется?

Якоб Куизль встал прямо над Симоном и сапогом перевернул его на спину, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

– Радуйся, что я тебя сразу не кастрировал, – процедил он. – Избавил бы и тебя, и множество девок в городе от кучи хлопот.

– Оставь его, отец! – раздался голос Магдалены. Ее разбудил шум борьбы, и теперь она сонно смотрела вниз. В волосах у нее торчала солома. – Может, это вообще я его соблазнила, а не наоборот. Тем более это мало что решает, если во мне и так никакого благочестия нет.

Палач глянул вверх и погрозил кулаком:

– Я не для того обучал тебя чтению и врачеванию, чтобы ты потом обрюхатела и тебя со стыдом и позором выгнали из города. Не иначе, дойдет до того, что мне на собственную дочь придется напялить позорную маску!

– Я… я смог бы позаботиться о Магдалене, – вмешался Симон. Он до сих пор потирал у себя в промежности. – Мы бы переехали в другой город и там…

Новый удар пришелся в незащищенный бок повыше почки, и Симон снова скорчился, хватая воздух.

– Ни черта вы не переедете! Хотите на улицах попрошайничать, или что? Магдалена выйдет за моего кузена в Штайнгадене, это уже решено. А теперь спускайся.

Куизль потряс лестницу. У Магдалены побледнело лицо.

– За кого я выйду? – спросила она бесцветным голосом.

– За Ганса Куизля из Штайнгадена, хорошая партия, – проворчал палач. – Мы уже пару недель назад все обсудили.

– И ты вот так вот просто швыряешь мне это здесь в лицо?

– Когда-нибудь мне так и так пришлось бы тебе сказать.

Еще один соломенный тюк полетел палачу в голову, так что тот покачнулся и с трудом устоял на ногах. В этот раз увернуться не удалось. Несмотря на боль, Симон невольно хмыкнул. Магдалена была такой же проворной, как и отец.

– Ни за кого я не выйду, – закричала она сверху. – Уж точно не за жирного Ганса из Штайнгадена. У него изо рта воняет, и зубов не осталось! Я останусь с Симоном, если хочешь знать!

– Упрямая девка, – прорычал палач.

Но, похоже, он хотя бы отказался от намерения силой потащить свою дочь домой. Якоб двинулся к выходу. Когда он открыл дверь, в сарай ворвался утренний свет. Палач задержался в проеме.

– Кстати, Йоханнеса Штрассера нашли мертвым, в сарае в Альтенштадте, – пробормотал он, стоя в дверях. – На нем тоже отметина. Служанка в трактире Штрассера рассказала. Пойду, взгляну на него. Если хочешь, Симон, можешь присоединиться.

И вышел в прохладное утро. Лекарь немного помедлил. Он взглянул вверх на Магдалену, однако она с плачем зарылась в солому.

– Мы… мы поговорим еще, – прошептал он в ее сторону и заковылял за палачом.

Долгое время они шли молча. Они прошли пристани, от которых уже в это время отчаливали плоты, и добрались до дороги в Альтенштадт. Оба намеренно избегали идти прямиком через город, они хотели побыть в одиночестве. Здесь, на узкой тропинке, огибающей городские стены, им не встретилось ни души.

Только сейчас Симон решился заговорить. Он долго все обдумывал и тщательно выбирал слова: