Читаем Дочь палача полностью

Они снова замолчали. Солнце, хоть и апрельское, было почти жарким и изрядно нагрело доски, на которых они сидели. Издалека до них доносились крики плотогонов, которые плыли по реке в сторону Аугсбурга. Вода сияла, словно расплавленное золото. Симону вдруг так все опротивело – бегства, нескончаемые вопросы, головоломки, страхи…

Он вскочил, выхватил у Магдалены корзину и пустился в сторону реки.

– Ты куда? – закричала девушка.

– Собирать травы. С тобой. Пойдем, солнышко светит, а я знаю одно укромное местечко.

– А как же отец?

Симон взмахнул корзиной и улыбнулся.

– Он может и подождать. Ты же сама говорила, что ему не страшны ни смерть, ни дьявол.

Под настороженные взгляды извозчиков девушка побежала за ним.

Тьма простерла с запада свои хищные лапы и окутала леса вокруг Шонгау. Дорога на Хоэнфурх полностью погрузилась во мрак, и человек, который приближался через кустарник к вырубке, почти сливался с ним. Он избегал выходить на дорогу и все время шел по густым зарослям вдоль нее. Путь таким образом увеличивался чуть ли не вдвое, но человек мог тогда не сомневаться, что его никто не заметит. Городские ворота закрылись еще полчаса назад, и вероятность встретить здесь кого-нибудь была ничтожной. Но он не хотел рисковать.

Плечо ныло под тяжестью лопаты, пот ручьями катился со лба, а колючки и репьи облепили плащ и местами уже разодрали его. Человек выругался. Вперед его гнала лишь уверенность, что скоро все закончится. Тогда он сможет распоряжаться собой, как ему вздумается, и не будет никого, кто станет ему указывать. Когда-нибудь в далеком будущем он расскажет об этом внукам, и те его поймут. Они признают, что он предпринял все это только ради них, ради продолжения рода, династии. Что он спас их семью. Но потом он понял, что он зашел уже слишком далеко. Он никому не сможет рассказать об этом – слишком многое успело произойти, слишком много грязи и крови. Эту тайну он унесет с собой в могилу.

В темноте треснула ветка, раздался шелест. Человек замер, дышать стало трудно. Он осторожно поднял маленький фонарь, который до того прятал под плащом, и посветил в том направлении, откуда донесся шум. Недалеко от него в воздух взмыла сова и полетела над просекой. Он хмыкнул. Страх уже свел его с ума.

Он в последний раз огляделся по сторонам, потом вышел на строительную площадку и двинулся к зданию посередине.

Откуда начать? Он обошел вокруг разрушенных стен в поисках знака. Ничего не найдя, пробрался через груду камней внутрь и постучал лопатой по каменным плитам на полу. Скрежет металла заставил его поежиться. Грохот, казалось, услышали даже в городе. Он тут же прекратил стучать. Потом забрался на стенку, примыкавшую к главному строению, и осмотрел оттуда всю площадку. Больница, часовня, куча балок, колодец, мешки с известью, несколько опрокинутых ведер…

Взгляд упал на старую липу посреди вырубки. Ветви ее опускались до самой земли. По какой-то причине рабочие не стали ее срубать. Быть может, потому что церковники решили оставить дерево, полагая, что в будущем под его тенью станут гулять больные и прокаженные…

А может, потому, что так захотел старик?..

Он торопливо двинулся к липе, пробрался под ветками и принялся копать. Земля была вязкой, как глина, а жесткие корни разрастались во всех направлениях. Человек ругался и копал, пот начал ручьями стекать под плащ. Наконец он обеими руками схватил лопату за черенок и стал рубить корни толщиной в человеческое запястье. Затем только, чтобы, разрубив один корень, наткнуться на следующий. Попытался с другой стороны, поближе к стволу, но с тем же успехом. Он пыхтел и всхлипывал, все быстрее копал и рубил, пока, наконец, не выдохся окончательно. Оперся на лопату. Это, должно быть, не то место. Здесь он ничего не откопает.

Он посветил на липу фонарем в поисках каких-нибудь отверстий. Под нижней веткой, как раз на такой высоте, чтобы не смог никто дотянуться, он увидел дупло величиной с кулак. Человек поставил фонарь и подтянулся на ветке. С первого раз не удалось. Ладони стали влажными от пота и соскользнули. Потом он все-таки поднял наверх свое грузное туловище и стал пробираться по стволу, пока не сумел просунуть правую руку в дыру. Нащупал мокрую солому, а в ней что-то твердое и холодное. Судя по всему, металл.

Сердце рвалось из груди.

Внезапно руку пронзила острая боль. Он отдернул ее, и в тот же миг из дупла с гневным возмущением выпорхнуло что-то большое и черное. На ладони с внешней стороны появился порез в палец величиной, и из него ручьем потекла кровь. Выругавшись, человек отбросил подальше ржавую ложку, которую до сих пор судорожно сжимал в руке, и спустился на землю. Внизу он слизал кровь с раны, а по щекам у него текли слезы от боли и отчаяния. Над ним, словно в насмешку, раздавалась ругань сороки.

Все напрасно.