Читаем Дочь Галилея полностью

«Чтобы не терять времени, - писал кардиналу Барберини генерал-инквизитор, - я вчера имел с Галилеем беседу после обеда, и, после неоднократного обмена мнениями, я отстоял свою позицию, благодаря милости Божией: я дал Галилею увидеть, что он совершенно заблуждается и что в книге своей зашел слишком далеко»[62].

Генерал-инквизитор, доминиканский монах, как и отец Риккарди, однако в отличие от него получивший образование военного инженера, отлично понимал преимущества коперникианского взгляда на мир. Более того, он лично предпочитал отделять строение Вселенной от размышлений о Священном Писании. Но в частных беседах один на один этот человек убеждал Галилея покаяться, чтобы тихо уладить дело с наименьшими потерями, так, чтобы обе стороны смогли сохранить лицо.

«Таким образом, трибунал сохранит свою репутацию и сможет проявить милосердие к осужденному, - завершал генерал-инквизитор свой отчет кардиналу Барберини. - Как бы все ни повернулось, Галилей осознает проявленную к нему благожелательность, и все другие будут удовлетворены, а это и является наиболее желательным исходом, который только может последовать».

В субботу, в последний день апреля, Галилей снова был вызван в палаты Инквизиции для второго слушания2.

За предшествующие дни одиноких размышлений (как объяснял сам Галилей в ходе допросов, и это отражено в протоколе заседания) ему случилось в полном объеме перечитать «Диалоги», чего он не делал на протяжении последних трех лет. Он дал понять, что нечто, вызвавшее возражения и протесты, проникло в книгу случайно, вопреки его собственным убеждениям, словно скатилось с пера.

«И в силу того, что я так долго не перечитывал “Диалоги”, - пояснял ученый, - все это предстало передо мной как совершенно новое сочинение другого автора. Я добровольно признаю, что в некоторых местах мысли мои действительно представлены в такой форме, что читатель, не осведомленный о моей первоначальной цели, имеет все основания полагать, что аргументы, представленные в пользу ошибочной точки зрения, которые я намеревался опровергнуть, были выражены так, что могут быть восприняты, скорее, как неоспоримые».

В качестве иллюстрации Галилей указал на свои любимые теории - аргументы в поддержку учения Коперника, связанные с солнечными пятнами и приливами, - и признал, что они поданы слишком убедительно, хотя на самом деле якобы вовсе и не являются доказательствами. Он высказал предположение, что поддался «естественному самодовольству, которое испытывает каждый человек к собственным искусным построениям, когда может показать себя более умелым и изобретательным, чем большинство людей», даже если это и явные заблуждения, в пользу которых он подбирает остроумные и правдоподобные аргументы.

«Моя ошибка, следовательно, была - и я признаюсь в ней - того рода, что рождается из тщеславных амбиций, совершенного невежества и небрежности»

Когда ученого отпустили, он, как показывают записи, покинул помещение для допросов, сделав именно это заявление, но вскоре снова заглянул в дверь и попросил позволения продемонстрировать свою добрую веру, к чему он теперь совершенно готов: «И у меня есть самая благоприятная возможность для этого, поскольку я вижу, что в уже опубликованной работе собеседники завершают беседы заявлением о своем желании продолжить дискуссию, обсудив кое-какие проблемы Природы, не затрагивавшиеся ранее. Если мне дадут возможность добавить в свое сочинение еще один или два “дня”, я обещаю пересмотреть аргументы в пользу названного мнения, которое является ложным и было осуждено, и отказаться от них так убедительно, как это только мне удастся с помощью Божьей. И потому я молю трибунал Святой Инквизиции помочь мне в этом добром намерении и позволить осуществить его».

Этим предложением Галилей, очевидно, надеялся спасти «Диалоги» от запрета.

Выслушав эту горячую мольбу, генерал-инквизитор вернул Галилея в Тосканское посольство, принимая во внимание боли, вызванные артритом, которые мучили старика больше обычного.

«Страшно иметь дело с инквизицией, - заметил посол Никколини, вновь встречая Галилея на вилле Медичи. - Бедняга вернулся скорее мертвым, чем живым»[63].

Трибунал все еще не принял решения о судьбе Галилея, и, без сомнения, во власти инквизиторов было предать его пыткам или тюремному заключению. Однако пока ученый все-таки оставался на свободе, в связи с чем он не замедлил связаться с друзьями и родными и успокоить их.

Достославнейший и возлюбленный господин отец! Радость, принесенная мне Вашим последним, полным любви письмом, была так велика, а перемена, которую она произвела во мне, столь значительна, что оказала влияние на мои чувства, и я с удовольствием перечитывала сие письмо снова и снова другим монахиням, пока все они не смогли присоединиться ко мне и порадоваться новостям о Вашем триумфальном успехе, после чего у меня началась ужасная головная боль, которая длилась с четырнадцатого часа утра и до самой ночи, такого со мной еще никогда не бывало.