Читаем Дочь Галилея полностью

Синьор Рондинелли только что вернулся из Флоренции и рассказал мне, что говорил с канцлером суда, от которого узнал, что 6 скуди должны быть уплачены Винченцо Ландуччи, а не положены на счет магистрата, так он и сделал; я неохотно признала это, не имея Ваших указаний по этому делу.

Ее кузен Винченцо Ландуччи, очевидно, нашел какой-то предлог для возбуждения дела против Галилея. - Примеч., автора.

В этом письме сестра Мария Челесте впервые подписывается полностью, включая фамилию, словно утверждая незыблемую связь, объединяющую ее с отцом во время их разлуки, усугубленной тягостным положением, в котором оказался Галилей. До этого она дважды ставила инициал «Г», но никогда не писала свое имя полностью.

Вилла Медичи в Риме.

Национальная библиотека, Флоренция

Письмо это написано 26 февраля - дата, весьма памятная для Галилея, ожидавшего вызова на суд Инквизиции. В этот самый день, семнадцатью годами раньше, кардинал Беллармино пригласил ученого в свой дворец и дал тому указание отступить от учения Коперника. Тогда же пришло и официальное предупреждение от Святой Инквизиции. Вскоре после этого появился официальный эдикт, а потом поползли слухи, что Галилей якобы отрекся от своих убеждений под давлением кардинала, - так что он был вынужден просить кардинала дать ему письменное подтверждение, свидетельствующее об обратном.

Все эти годы Галилей хранил письмо кардинала, а теперь привез его с собой в Рим, вместе с копиями других писем, имевших отношение к делу.

В течение всего февраля Галилей напрасно ждал вызова к инквизиторам, а сестра Мария Челесте тешила себя надеждой, что маячивший впереди суд может обернуться простой беседой, которая завершится не только полным оправданием отца, но и еще большим его признанием и славой. «Я радуюсь и не устаю благодарить Бога, - писала она 5 марта, - когда слышу, что Ваше дело развивается так тихо и спокойно, и жду счастливого и благополучного разрешения, как я всегда надеялась и как должно происходить с Божьей помощью и при покровительстве святой и Благословенной Девы». Итак, в Риме пока ничего не происходило, и день рождения Галилея миновал без потрясений. Теперь ему было уже шестьдесят девять - хотя во всех документах, связанных с судом, включая и его личные заявления, говорится, что ему исполнилось семьдесят лет.

«По поводу синьора Галилея не могу сообщить Вашей Сиятельной Светлости ничего более того, что уже писал в прошлых письмах, - докладывал посол Никколини 6 марта, - за исключением того, что я пытался организовать, по мере возможности, ему разрешение на посещение садов около Тринита, чтобы он мог хотя бы немного размяться, ибо очень вредно оставаться всегда в доме. Однако так как я не получил никакого ответа, то не знаю, можем ли мы на сие надеяться».

Великий герцог попытался помочь Галилею в этом деле, выслав письма с рекомендациями паре кардиналов-инквизиторов и обратившись к ним с просьбой об оказании такой милости его дорогому придворному математику. Фердинандо продолжал свои усилия, несмотря на то что Урбан предостерег его через посредников от вмешательства на основании того, что он не сможет потом достойно выйти из сложившейся ситуации: уж не забыл ли он, что на первой странице «Диалогов» имеется посвящение великому герцогу? Разве не является истинным долгом каждого христианского правителя защищать католицизм от опасности? В общем, как сам Урбан вынужден был запрещать многим авторам посвящать ему книги, чтобы защитить Церковь, так и Фердинандо должен был следовать его примеру: просто недопустимо увязывать имя великого герцога с именем Галилея.

Однако вместо того чтобы отступить, Фердинандо лишь удвоил усилия. По совету Никколини, он написал дополнительно еще и письма всем другим кардиналам Святой Инквизиции, чтобы ни один из десяти инквизиторов не счел, что его обошли вниманием и уважением.

Сестра Мария Челесте продолжала писать Галилею, по крайней мере, по одному длинному письму каждую субботу, пытаясь «уладить все вопросы, которыми занималась в интересах отца в течение предыдущей недели». Чтобы умерить боль разлуки, дочь старалась еще больше загрузить себя хозяйственными заботами, как сама она говорила, принять на себя «долг Марфы» - святой покровительницы поваров и домоправительниц, хлопочущих «целыми днями… без малейшего перерыва».

Сестра Мария Челесте писала также и жене посла, Катерине Никколини, которая постепенно все более сближалась с монахиней из Сан-Маттео, проявляя благородство и щедрость; в частности, она собиралась посетить представление религиозного спектакля в обители.