Джульетта подошла с Типом к лестнице, и оба сели на верхнюю ступеньку. Она обняла сына двумя руками и прижала к себе так, что ее подбородок пришелся как раз на его теплую маковку. Из всех ее детей один Тип с удовольствием принимал эти периодические излияния, признаки избыточной материнской любви. Но, почувствовав, что даже его почти бесконечному терпению вот-вот настанет предел, она разомкнула объятия и сказала:

– Ладно. Завтракать пора. А заодно выяснить, чем заняты твои сестра и брат.

– Беа сказала, что папа не найдет нас здесь, когда вернется.

– Правда?

– А Рыж сказал, что папа – волшебник и найдет нас где угодно.

– Понятно.

– А я ушел наверх, потому что не хотел говорить им.

– Что говорить?

– Что папа не вернется.

У Джульетты закружилась голова.

– Почему ты так думаешь?

Он ничего не ответил, только протянул руку и прижал ладошку к ее щеке. Его маленькое личико с острым подбородком было серьезным, и Джульетта поняла: он знает.

Письмо от Алана, то, последнее, вдруг стало тяжелым в ее кармане. Она все время носила его с собой, с того дня, как получила. Только поэтому письмо сохранилось. Зато телеграмма с черной каемкой из Министерства обороны, которую принесли в тот же день, сгорела. Джульетта хотела сжечь ее сама, но в конце концов это сделали за нее другие. Кто-то из подручных Гитлера избавил ее от хлопот, сбросив на Квинз-Хед-стрит в Ислингтоне зажигательную бомбу, спалившую их дом вместе со всем, что в нем было.

Она хотела рассказать все детям. Честно, хотела. Проблема – ни о чем другом Джульетта давно уже не думала – была в одном: она не знала, какие найти слова, как объяснить детям, что их чудесного, веселого, рассеянного, дурашливого папы больше нет на свете.

– Мамочка? – Ладошка Типа скользнула в ее руку. – Что теперь будет?

Джульетта могла бы сказать многое. Настала одна из тех редких минут, когда родитель понимает: каждое слово, сказанное им сейчас, ребенок будет помнить долгие-долгие годы. Хотелось не оплошать, она ведь писательница. Но, несмотря на это, нужные слова не шли. Объяснения приходили, после некоторого раздумья отвергались, и каждое уносило с собой драгоценные секунды, которые отдаляли ее от того мига, когда было необходимо говорить, и приближали к тому, когда лучше было помолчать. Жизнь – это и в самом деле большой горшок с клейстером, как любил говорить Алан. Банка, в которой мука перемешана с водой, а люди пытаются ходить по этой каше, да еще и сохранять изящество.

– Не знаю, Типпи, – сказала она наконец, понимая, что хотя в ее ответе нет ни особенного утешения, ни мудрости, зато есть правда, а это уже немало. – Знаю только, что все у нас будет в порядке.

Она понимала, каким будет его следующий вопрос: откуда она это знает? Как на него отвечать? Что она просто знает, и все тут? Потому что иначе быть не может? Потому что это ее самолет, она сидит за штурвалом, и вслепую или нет, но, черт возьми, она сделает все, чтобы привести его домой благополучно?

Но ни один из этих ответов так и не понадобился, поскольку она ошиблась: вопрос не был задан. Глубоко веря каждому ее слову – Джульетте всегда хотелось спрятать лицо в ладони и зарыдать, так ее трогала эта незаслуженная вера, – сын вдруг сменил тему:

– Берди говорит, что даже в самой темной коробке всегда есть тонкие лучики света.

Глубокая, непобедимая усталость вдруг охватила Джульетту.

– Правда, милый?

Тип серьезно кивнул:

– Правда, мама. Я их видел, там, в тайнике. Но надо быть внутри, чтобы их увидеть. Когда я закрыл панель, мне стало страшно, а потом я понял, что не надо бояться: там, внутри, много-много маленьких дырочек, и они светятся, как звездочки в темноте.

VIII

Сегодня суббота, и туристы здесь. Я в маленькой комнате, где на стене висит портрет Фанни. Или, как я предпочитаю ее называть, в спальне Джульетты. В конце концов, Фанни спала здесь всего одну ночь. А я сидела здесь с Джульеттой, когда она работала за машинкой, разложив бумаги на крышке комода у окна. Я была с ней и позже, вечерами, когда она, уложив детей спать, доставала письмо Алана. Не для того, чтобы прочесть; она вообще нечасто в него заглядывала. Просто чтобы подержать: так, с письмом в руках, она и сидела у окна, невидящими глазами глядя в долгую темную ночь.

В эту же комнату принесли Аду, когда ее, полузадохнувшуюся, выловили из реки. Люси спала в соседней комнате, а здесь хранились сокровища: окаменелости, разные образцы на полках, которые громоздились вдоль стен, до самого потолка. Люси настояла, что сама будет ухаживать за Адой, и так доняла сиделку своими наставлениями, что та отказалась от места. Когда в комнату снова внесли кровать, свободного места почти не осталось, но Люси все же сумела втиснуть в уголок стул и просиживала иногда часы напролет, наблюдая за спящей девочкой.