Читаем Дочь часовых дел мастера полностью

Она не знала, чего больше бояться: того, что ее малыш вдруг заговорил о девочках-утопленницах, или того, что новость сообщила ему пернатая подружка.

– У него очень живое воображение, – услышала она голос внутреннего Алана.

– Он разговаривает с птицами, – шепнула она еле слышно.

Джульетта потерла сначала глаза, потом лоб, потом виски. В голове еще пульсировало после вчерашнего, и она с радостью отдала бы что угодно, лишь бы свернуться где-нибудь калачиком и поспать еще пару часов. А лучше дней.

С долгим, медленным вдохом она решила пока отодвинуть тревогу. Позже найдется время подумать и над этим. Тип уже добежал до тех двоих и теперь носился по полю, восторженно визжа и поглядывая через плечо на брата, а тот притворялся, что гонится за ним. Совсем как обычный мальчик. («Он и есть обычный мальчик», – сказал Алан.)

Джульетта взглянула на часы и увидела, что уже почти восемь. Слегка передернув плечами, она пошла к детям, которые ждали ее у рощи.

Поравнявшись с ними, она взмахнула рукой, чтобы они шли за ней дальше, в лес; и пока дети резвились между древесных стволов, размахивая палочками на манер мечей и изображая из себя рыцарей, Джульетта снова задумалась об Алане и о том дне, двенадцать лет тому назад, когда она убежала от него и впервые попала на эту тропу…

Да, тропа вывела ее явно не в деревню, это было ясно как день; перед ней лежало поле, по которому на равном расстоянии друг от друга были расставлены большие круглые валки сена. За ним было еще поле, дальше – каменный амбар; за амбаром торчала какая-то крыша. С двумя коньками и нагромождением труб.

Вздохнув – солнце стояло высоко, и было очень жарко, а пламя ее гнева уже прогорело, оставив по себе горстку угольков, дотлевающих где-то в животе, – Джульетта поплелась по траве к далекому дому.

Как Алан мог настолько ее не понять; как мог вообразить, хотя бы на секунду, что она согласится бросить работу? Ведь она пишет не потому, что может писать; писательство – ее вторая натура. Как мог не увидеть этого он, мужчина, с которым она поклялась провести всю жизнь, чьим ушам доверяла свои самые сокровенные тайны?

Значит, она ошиблась. Это же очевидно. Их брак – ошибка, но теперь появится ребенок, и он будет маленьким и беззащитным, а также, скорее всего, шумным, с ним не будут пускать в театры, и она кончит, как ее мать, – несчастной пленницей своих неосуществившихся амбиций.

Может, еще не поздно все отменить? Их браку только один день. Всего-то двадцать четыре коротких часа. Может быть, если они отправятся в Лондон не откладывая, прямо сегодня, им еще удастся застать на месте того чиновника, который зарегистрировал их брак, и выпросить у него свидетельство о регистрации, пока он не подшил бумагу в папку? И тогда все будет как раньше, словно никакой свадьбы и не было.

Тут, видимо почувствовав угрозу своему будущему, маленькая жизнь внутри нее напомнила о себе новым приступом тошноты: «Я здесь!»

И она была права, эта жизнь. Она-то уже существовала. Она или он; маленький человечек рос внутри нее и в один прекрасный день, в не таком уж далеком будущем, собирался родиться. И даже отмена ее брака с Аланом не сможет этому помешать.

Джульетта дошла до края первого поля и открыла простую деревянную калитку, чтобы перейти на следующее. Хотелось пить; жаль, что она не догадалась захватить с собой термос.

Пройдя половину второго поля, она поравнялась с амбаром. Большие двустворчатые двери были открыты, и, проходя мимо, она заглянула внутрь и увидела большую сельскохозяйственную машину – молотилку; слово всплыло откуда-то из глубин памяти, – над которой со стропил свисала весельная лодка, судя по всему давно не видевшая реки.

Когда Джульетта добралась до края второго поля, его спелая желтизна вдруг сменилась яркой, сочной зеленью, какую можно увидеть лишь в разгар лета в садах сельской Англии. Этот сад был разбит вдоль задней стены того самого дома с двумя фронтонами, и хотя большую часть изгороди скрывали заросли терновника, в ней была решетчатая калитка, сквозь которую Джульетта увидела двор с дорожками, усыпанными гравием, и одинокий каштан в центре. Его окружали клумбы с курчавой зеленой листвой и веселыми яркими цветами.

Она шла вдоль изгороди, пока не кончилось поле и под ее ногами не оказалась грунтовая дорога. Надо было выбирать – повернуть направо и вернуться туда, откуда она пришла, или пойти налево. Джульетта выбрала второе. Заросли терновника продолжались и с этой стороны ограды: на некотором расстоянии от поворота та переходила в каменную стену, вскоре сливавшуюся с боковой стеной дома. Там же была еще одна калитка, вернее, настоящие ворота из кованого железа, с фигурным козырьком наверху.