Люди в кожаных куртках уводят моего отца под руки; мама кричит, пытаясь расцепить железную хватку их грубых пальцев. Она за ними в подъезд выходит, соседей помочь просит; я следом иду по лестничным пролетам.

Меня ослепляет свет. Делаю шаг назад и возвращаюсь в полусумрак комнаты. За спиной все так же приглашающе открыта дверь.

Дышу как спортсмен после марафона, еле живым добравшийся до финиша. В груди скручивает, как если ступеньку пропустить, — только я сорвался ниже. Сейчас нетрудно догадаться, что стремные дядьки в кожанке — это не лучшие друзья твоего отца и что за бутылкой водки они обсуждают не былые деньки, а то, как один другого, живым или мертвым, закатает в фундамент очередной серой пятиэтажки, если этот другой долг не вернет. И что из этих двух или трех человек пьет только один. Тот, у которого жена и маленький сын в соседней комнате. Она — тупая слишком, а с сосунка брать нечего. Разве что пару игрушек, которые можно подогнать своим детям.

Мы на могилу к отцу ходили на Пасху и за неделю до, чтобы навести порядок. Его смерть для меня была чем-то, что я принял как должное. В моей голове его образ сохраняли лишь редкие фото из семейного альбома и тот портрет, что был прикручен шурупами к серому памятнику.

Мне не рассказывали о его смерти. «Ушел за хлебом и не вернулся» тоже не работало. Лишь бабушка по телефону напоминала матери, что сын — весь в отца. Она говорила, что гены не клопы, обещала приехать и свернуть мне шею, если я ее дочери продолжу жизнь портить, а в итоге не объявилась даже на ее похоронах. Если жива была к тому времени или жива до сих пор. В тот момент меня ломало и складывало в бумажного журавлика, поэтому ее угрозу я расценил как милость. Я бы тогда даже не сопротивлялся — хоть как-нибудь, да добейте.

— Малой, ты чего? — Рыжий растерянно стоит в дверях, и я сам теряюсь. Вроде и комната такая маленькая, а я по кускам в каждом углу валяюсь, где-то забытый.

Мне становится стыдно, будто самый изувеченный скелет из моего шкафа выпал совсем не вовремя и прятать больше нечего. К этому я не был готов… Я вообще не собирался это вспоминать, но оно на поверхности лежало. Дача копнула глубже, сунула мне под нос ответы на вопросы и те переменные, которых не хватало для решения уравнения под названием «Кто же ты такой?».

Как же мерзко выводить ответ: «Сын своего отца».

Рыжий обхватывает меня с такой силой, что дышать нечем. Раньше мне этого не хватало, но потом я решил, что вся эта поддержка мне на хрен не нужна. Тогда я себе врал безбожно, да и сейчас вру. Реву на плече Рыжего, как потерявшийся ребенок, наконец докричавшийся хоть до кого-то из взрослых.

Он рядом со мной на пол садится, по голове гладит успокаивающе, но меня только сильнее распирает, будто я был в завязке от любых эмоций три года и наконец-то дорвался. Кажется, будто слезам конца нет. Будто реву не я, а действительно тот самый малой, что получил по лбу железной машинкой. Так же громко, истошно, запойно.

Сначала даже легче становится, а потом пусто. Но пока я с этой пустотой не один на один — она не пугает.

<p>9</p>

Сохраняется ощущение, будто меня пожевали и выплюнули. Теперь я, несуразный, в чужих слюнях, сижу посреди комнаты на полу, как кукла, с которой стыдно отпустить ребенка в детский сад. Новые игрушки ему покупают и покупают, а он все носится со мной, продолжая гнуть в разные стороны руки и ноги. Я по-прежнему любимая игрушка, но меня не берегут. Меня грызли дворовые собаки, по мне проехалась машина, из моих синтетических волос вырезали жвачку, и теперь у меня лысина на полголовы.

Дача — ребенок, а я — кукла.

— Малой. — Рыжий проводит ладонью у меня перед носом, и я на мгновение ловлю связь с реальностью. Стою в ванной перед раковиной напротив зеркала, стараюсь в него не смотреть. — Умывайся, а то, если я тебе помогать начну, притоплю случайно.

Теплая вода касается моих холодных ладоней, и меня снова назад откидывает. Холодный январь, семь утра, я еле открываю глаза. Тогда умываться не хотелось, и единственным приятным моментом было залипнуть в ванной, грея руки под струей воды.

Щеки стягивает от слез, в глаза будто песка насыпали. Смываю сопли с лица, но лучше от этого не выгляжу. Руки вытираю о футболку и выхожу из ванной. Миша накидывает мне на плечи одеяло, в которое я тут же заворачиваюсь, заталкивает меня обратно в комнату — откисать — и занимает свободную правую сторону кровати. Позже подтягиваются Лева и Кирилл.

— Марк, ты самая грустная гусеница, которую я видел, — серьезно заявляет Кир.

— Ты видел много грустных гусениц? — уточняет Лева.

— Я вообще грустных гусениц не видел.

Я бы даже посмеялся, но нет сил… Просто лежу и смотрю на выпирающий угол тумбочки. Разговоры парней меня отвлекают, но сильнее всего действует запах пельменей.

— Марк… — Рыжий меня в бок тычет. — Пельмешку хочешь?

— Со сметанкой, — добавляет Кир.

У меня нет четкого ответа на этот вопрос, но живот отвечает вместо меня резким урчанием. Кое-как поворачиваюсь к Рыжему.

— Тебя с вилочки покормить? — спрашивает Миша.