Читаем До кислотных дач полностью

— Я это знаю. Не расслабляйся.

— Звучит угрожающе.

— Извини. Я не со злым умыслом говорю.

— Понимаю, все хорошо.

На этом мы прощаемся. Рыжий уходит спать, а я сажусь за работу, чтобы закончить проект к утру, а на общем созвоне позалипать в камеру ноутбука.

Пасмурный рассвет тянется долго. В какой-то момент становится даже темнее, чем ночью. Хочется не то шторы раздвинуть, которых на окне и в помине нет, не то свет включить. Я остановился на втором варианте и клацнул выключателем настольной лампы.

— Марк, у тебя другой часовой пояс? — удивленно спросил начальник.

Хотелось ответить, что у меня другая временная петля, но я лишь сказал, что за окном дождь собирается.

Платят они, конечно, прилично для провинции, но не для столицы и полного переезда куда-нибудь в солнечный Таиланд хотя бы на пару месяцев… Хотя нет. Хватило бы. Только рисковать не хочется, да и думать в другой стране придется больше и наперед. Хотелось бы еще сказать, что и английский пригодится, но, судя по рассказам коллег, которые уезжали за границу в отпуск и застряли на ПМЖ, коммуникация там происходит чуть ли не на довербальном уровне. Ты вроде и с высшим образованием, и коммерческий директор, а изъясняешься жестами, тыкая пальцем в меню. Можешь знать французский, английский и даже китайский, если жить совсем скучно, но без знания тайского в настоящем Таиланде делать нечего. Сиди в своем спа-резорте и нападай на шведский стол, как дикий кабан.

Меня устраивает, что работу принимают без дополнительных вопросов, оговорок и правок. Я даже дышать свободней начинаю, наконец избавившись от груза ответственности и передав эту головную боль дальше.

Можно с уверенностью сказать, что созвон прошел хорошо.

Вот бы и оставшийся день прошел так же…

Трижды стучу по столу, чтобы не сглазить. Вдруг дверь открывается, мелодично поскрипывая ржавыми петлями. Ожидаю увидеть кого-то из своих, но в коридоре никого. Дверь чуть покачивается, то ли приглашая, то ли отпугивая, а потом захлопывается с такой силой, что в деревянных окнах дребезжат стекла. Я дергаюсь от шума и откатываюсь на стуле вглубь комнаты.

Хреновое приглашение, но я, как идиот, ведусь.

Дверь открываю рывком и замираю. За ней не привычный коридор с лестницей на первый этаж, а моя старенькая квартира, в которой я провел все свое детство. Неприятное чувство. Темный узкий коридорчик буквой Г, где, сделав два шага, сразу упираешься в дребезжащее трюмо с зеркалом. Естественный свет в этот закоулок попадает из крохотной кухни. На стенах — засаленные обои. Их содрать хотелось, как собственную кожу, но денег на ремонт всегда не хватало. Не до комфорта было. Главное — выжить.

Иду по коридору нехотя, сначала заглядываю на кухню. Здесь все такое же, как я помню. Даже борщ на плите еще теплый и нетронутый, будто сваренный утром. Электрический чайник стоит скорее для красоты: стоило нажать кнопку, и в квартире выбивало пробки и розетка плавилась.

— А что вы хотели? Тут проводка алюминиевая, советская, — говорил электрик. — Надо менять все.

Для нас поменять хоть что-то тогда приравнивалось к «поменять все и начать ремонт», который был нужен, но по-прежнему не вписывался в расписание. Поэтому чайник у нас был эмалированный, тошнотворного желтого оттенка. Мама отрыла его где-то в шкафу. Лучше так, чем кипятить воду в кастрюле.

Из кухни по тому же коридору перехожу в гостиную. В ней на удивление оживленно. По ковру ползаю маленький я, передвигая крохотную железную машинку. Она по инерции едет вперед, если оттянуть назад, и я упорно отправляю ее в сервант — во всю стену, от пола до потолка. Родители рядом отношения выясняют, не подбирая выражений. Я их не слушаю: таких взрослых слов еще не понимал. Как и не понимал той злобы, что между ними. Они о деньгах спорят, о том, кто больше для семьи делает, и о том, что с ребенком три года в декрете сидеть — не работа. Мама упрекает отца, что он сына хотел — и вот он я, забравший половину ее здоровья. Сижу играю с долбаной машинкой, которая теперь бьет не только по серванту, но и по их мозгам.

Всего этого я не помню. Я себя в детстве лет до шести не помню, да и потом лишь обрывками. Но помню машинку, маленькую и тяжелую. У мамы такую просил, чтобы сама по себе ездить могла, но она не покупала. Я не понимал почему, пока не увидел, как отец машинку эту выхватывает из моих рук, под нос ей сует и бросает не глядя. Машинка в меня прилетает. Точно в лоб, где у меня настоящего над бровью едва заметный шрам. Родители смотрят на меня в оцеплении, я молча смотрю на них, а потом рыдать начинаю. Так громко, что по ушам режет.

Мой плач становится оглушительным даже для меня, я закрываю уши руками и выхожу из гостиной. Возвращаюсь к входной двери: изнутри она выкрашена белой краской, а снаружи отделана черным кожзамом с кнопками. Открываю — на пороге стоят люди в кожаных куртках, заходят без приглашения, отталкивая меня к старенькому трюмо, которое под моим весом жалобно хрустит. Прикрепленное к нему большое зеркало отваливается, остается только накренившаяся тумбочка.