Читаем Дневник. Том 2 полностью

13 января. Мы с Соней относили ее «мазок» в лабораторию – не избавилась ли она наконец от гемолитического стрептококка? Большая очередь к окошечку. Сидим на скамейке. Две женщины рядом ведут разговор о яслях. У одной из них грудной ребенок на руках: «Нигде не работаю, не с кем ребенка оставить, а в ясли не берут. Пойдешь, говорят, на метро работать[194], тогда возьмем».

Анекдот: «Скажите, почему никто не знал, в чем будет заключаться денежная реформа?» – «А очень просто: Зверев (министр финансов) запер свою жену на две недели в кладовую».

Рассказала С.В. Шостакович на концерте Юдиной. С юмором рассказывала, как Нина Васильевна не подпускает ее к внукам.

Солнце не светит – арестовано. Почему? За что? – А как же, ведь оно каждый вечер склоняется на запад.

15 января. Юдина по-прежнему ходит в летнем пальто, и на ногах ничего теплого. Во время войны она продала свое зимнее котиковое пальто, чтобы послать вырученные деньги Канаевым, которые очень нуждались в эвакуации.

Я была у нее сегодня в «Европейской» вместе с Соней и просидела часа три. М.В. в очень нервном настроении. Ей не дают играть потому же, почему не печатают Пастернака[195], почему не любят гордо держащих себя людей, в которых если и не видят, то ощущают оппозицию.

Она много работает, готовит всё новые программы, а исполнять их не приходится.

Ей кажется, что ее могут выслать. Я старалась ее успокоить: уж раз не выслали, когда она так много хлопотала за ссыльных и арестованных[196], то за что же теперь? «Высылают за слова, а слов-то за мной много найдется».

Рассказывала, что Юрий сделался сейчас официальной фигурой и отзывчивости от него ждать не приходится.

Была у Натальи Васильевны. Пошла с твердым намерением убедить ее не меняться с Митей квартирами, напомнить ей о ее опрометчивом отъезде из Детского, который разрушил их семью, но лишь только я заикнулась, она меня прервала: «Когда Ирина Щеголева меня отговаривает, я с ней не спорю, это женщина другого порядка, эксплуататорша, вы же меня поймете. Помощь Мите является для меня важной даже в религиозном отношении. Если бы мне пришлось жить сначала, я поступила бы так же. Я иначе не могу. Я не могу жить здесь, зная, что Митя несчастен, что он не может работать, что дети заброшены».

Я спорить не стала; как сказать матери, что Митя, который ее бил, не стоит таких жертв, что он взбалмошный, бессердечный человек и что она, как король Лир, останется на улице.

Мы долго беседовали, а затем она мне читала свои стихи. Чудесные стихи. Я считала когда-то Наталью Васильевну очень поверхностной, эгоисткой. Ошибалась ли я тогда, или горе ее переродило, но сейчас она совершенно другая, стихи поражают меня своей глубиной, оригинальностью мысли и образов. Заговорили о Тихонове. «Ну, он стал совершенной проституткой»[197], – сказала Н.В.

24 января. 21-го приехал Вася, а 22-го уехал в Мурманск, ставить с Ольшвангером «Дни и ночи» Симонова[198]. Последние две недели он жил у отца, ввиду отсутствия belle-mère[199], уехавшей с детьми в Иваново.

Он много рассказывал о заседаниях в ЦК, куда были вызваны композиторы для экзекуции[200]. Эти экзекуции, которые проводит Жданов с представителями то одного, то другого вида искусства, напоминают мне рассказы папы о далеких годах Училища правоведения, когда по субботам секли воспитанников. Это называлось секуциями.

По словам Юрия, Жданов говорит очень умно, без единого музыкального ляпсуса: «ЦК партии будет жестоко бороться со всякими геростратскими попытками уничтожения русских музыкальных традиций»; «Мы не дадим подложить атомную бомбу под русские музыкальные традиции»; «Смоленский помещик Глинка, чиновник Серов и дворянин Стасов были бóльшими демократами, чем советские композиторы»; «Мы тоже были новаторами, отменили в школе баллы, один учитель преподавал все предметы и исполнял волю учеников. Вышло безграмотное поколение. Мы поняли это и вернулись к старым традициям»; «Ленина не было бы, если бы не было Чернышевского и Добролюбова. Традиции существуют не только в искусстве, но и в философии».

Шебалин, директор Московской консерватории, в простоте душевной решил воспользоваться случаем и напомнить о нуждах консерватории, у которой дырявая крыша, протекает… Жданов с места: «Лучше иметь дырявую крышу, чем дырявую идеологию!»

Юрию было вменено в обязанность выступить первым после Жданова. Он единственный из композиторов защищал Мурадели[201]. Он напомнил, что Чайковский лишь на пятой опере, «Евгении Онегине», стал подлинно оперным композитором, а Римский после третьей, «Царской невесты». Нельзя требовать от первой оперы молодого композитора совершенства.