Была на днях у Анны Петровны. Она отменила свои «четверги», на которых собиралась масса народу, и добраться до нее было невозможно. А в ней столько тепла, ясности, юмора. Была у А.П. только Т.Р. Златогорова и на обратном пути рассказала мне, что А.П. потеряла 4 тысячи. Она считала, что в ее годы на случай удара, паралича, другой болезни надо иметь на руках какие-то деньги. Как купцы-банкроты, государство платит десять копеек за рубль.

Рассказывали, что не так давно приезжал сюда Ливийский патриарх <Христофор II>. Ему открылось во сне, что он должен поехать в Ленинград и возложить ризу на икону Казанской Божией Матери, которая прежде находилась в Казанском соборе. Он так и сделал и отслужил торжественную литургию в соборе князя Владимира, где теперь находится эта икона. Там будто бы он рассказал об этом сне и добавил, что ему было такое открыто, что Россия спасется (?). Патриарх останавливался в «Астории», где его видела Анна Петровна.

1948

1 января. Опять Новый год. Кажется, первый раз в жизни я его встречаю одна. Я не стала будить Сонечку, она поздно заснула, Наташа уехала к Толстым, девочки устроили складчину у одной из подруг, приоделись, подвились, очень хорошенькие.

И у меня нетяжело на сердце. Боюсь надеяться, а хочется надеяться, что кончится этот бред. О Господи, сжалься над нами.

Приготовила для Сони коробочку для перчаток, которую когда-то подарила Аленушке. Крышка из тисненой кожи с овальным фигурным медальоном под стеклом, где по синей канве вышиты белые перчатки в гирлянде из виноградных листьев.

В коробочке хранились Аленушкины вещи: веер из слоновой кости, резинка, на которой она вырезала свои инициалы и штемпелевала этим свои книги; духи-бусы, новый платочек, свечи с панихиды.

Ужасно думать, что все эти такие дорогие мне вещи будут выброшены, уничтожены.

Помню, у Лермонтовых на Екатерингофском в квартире тети Маши (Марии Владимировны) в мезонине мебель стояла так, как стояла уже сто лет, а конторка ее деда, бравшего когда-то Париж, хранилась неприкосновенной. Это было в первые годы революции. Теперь, вероятно, от этого Китай-города (так называли их дом родственники в дни молодости моего отца) ничего не осталось. Так сохранялась и накоплялась культура.

Мы надеялись, что Вася позвонит сегодня. А звонка нет как нет. Что с ним делается? Вероятно, ему не очень везет, вот он и не звонит, а подлинного интереса к детям, к здоровью Сонечки нету.

Soeur Anne, soeur Anne…

1-го вечером. Звонила Тамара Александровна; по ее словам, у Анны Петровны пропало гораздо больше, чем 4 тысячи. Она предполагает, что дома у А.П. было тысяч 7 да на книжке тысяч 50. Советские деньги, займы – это чёртовы уголья, как у Гримма[187].

А я должна А.П. 2400! Ломаю себе голову, что бы мне продать и возвратить этот долг.

Наталья Ивановна Животова, поздравившая меня, имела вчера возможность купить для Нового года лишь два мандарина.

2 января. Я родилась 9 декабря – праздник «Нечаянной радости»[188]. Всю жизнь я ее прождала, до глубокой старости. А может быть, я ее не заметила? Может быть, этой «нечаянной радостью» была та глубокая, подлинная любовь к искусству, красоте природы, ко всякому проявлению Божественного в человеке, которая дает мне силу жить? Рим, Бретань, въезд в Погорелое, набережные Сены и Невы – какая настоящая, глубокая радость.

12 января. Была на концерте Юдиной. Вот подлинный великий романтик. Ее игра дает мне ни с чем не сравнимое наслаждение. Играла она несколько вещей Бетховена, среди них 15 вариаций на русскую тему из балета «Лесная красавица»[189]. Замечательно сыграла. «Лакримоза» Моцарта[190], кажется, в транскрипции Кирилла Салтыкова, ее жениха. Быть может, оттого она и сыграла это так вдохновенно. Мусоргского «Слеза»[191].

У нее духовная игра, действующая не на чувственность, а на духовную сущность человека.

Вчера мне звонила Тамара Александровна и сначала, видимо, еле могла сказать мне от душивших ее слез, что умирает Ксения Морозова. Коренная петербурженка, Ксения после войны, во время которой она жила в «Борке»[192], не захотела вернуться в Ленинград, куда стремился Николай Александрович, а осталась в Москве. Они жили то в Узком[193], то в кремлевском санатории в Барвихе, Ксения объясняла это так, что Н.А. и ей необходима медицинская помощь. Анна Петровна объясняла это стремлением Ксении к великим мира сего, а Тамара Александровна видела в этом отдалении от петербургских друзей интриги Екатерины Константиновны, так называемой Катишь. Она опутала Морозовых и вертела ими, как хотела, втерлась к ним до того, что когда Николай Александрович и Ксения получили приглашение на банкет в Кремль, она сделала им страшный скандал: как это они не устроили и ей приглашения.

Она играла на худших струнах Ксениного характера, на ее скупости.