В Женеве Николай Николаевич Алексеев показывал фотографию всех этих изгнанников, их было двадцать два человека, уехавших за границу. Посередине Бердяев. Уехал тогда и Карсавин. Алексеев говорил, что пишет воспоминания. В прошлом году он умер. Очень было бы интересно их почитать.

1966

13 февраля. 10-го я была в филармонии и слушала «Свадебку» Стравинского. Исполняли «Свадебку» и «Маленькую мессу» Моцарта Московская хоровая капелла[962]. «Свадебка» – блестящее произведение. Но музыка XX века вся от головы, сердце не играет роли, отсутствует. А молодежь воспринимает новую музыку, я говорила с Владиком Щербаковым. Новая музыка, Стравинский им ближе Баха, Бетховена. Она острей.

Тут много причин. XIX век – гуманитарный век. А XX холодный, окровавленный, математический. Страшный век. В России.

24 февраля. Странное у меня ощущение. Я проверяла перепечатанные на машинке письма Елены Михайловны Тагер по ее письмам. И по мере того, как подходила к последнему письму 56-го года, после реабилитации, у меня сжималось сердце, казалось, что я с ней расстаюсь, что она уходит, что она побыла со мной. Тяжелое, тяжелое чувство.

Исковерканная, загубленная жизнь живого талантливого человека. И миллионы загубленных судеб. Отец Всеволод. Брали людей, ломали, как ломают спички, щепки. Как ее мне не хватает. Не с кем поговорить, отвести душу.

А наши полу-, нет, на четверть интеллигентные управители делают gaffes[963] невероятные. Самодержавие развращает. И так стыдно. За них и за нас.

Сейчас состоялись два позорнейших процесса.

Арагон пишет: «Je ne puis imaginer qu’un communiste considère avec indifférence le verdicte rendu à Moskou dans l’affaire Siniavsky – Daniel. C’est là un fait grave par sa portée, notamment en France. Les peines de sept et cinq ans de relégation dans un camp de travail viennent d’être appliquées à des hommes qui n’étaient inculpés de rien d’autre que d’avoir écrit et publié des textes, qui du point de vue de l’accusation, contre quoi les accusés se sont élevés, constituent une propagande antisovietique.

… faire du délit d’opinion un crime d’opinion c’est créer un précédent plus nuisible à l’intérét du socialisme que ne pouvaent l’être les oeuvres de Siniavsky et Daniel.

Il est à craindre, en effet, qu’on puisse penser que ce genre de procédure est inhérent à la nature du communisme»[964].

И Арагон заканчивает свою статью: «Il ne nous appartient pas de dicter à un grand pays ami sa conduite; mais nous serions coupables de lui cacher notre pensée»[965].

(Пытаюсь писать простым пером, не вечным; отвыкла, и получаются каракули.)

И процесс аспирантов Технологического института. Они издавали журнал, где были собраны напечатанные в газетах и журналах статьи о бюрократизме, взяточничестве и т. п. Присудили тоже лагеря и принудительные работы![966]

21 марта. Из дневника, тюремных и лагерных записок Нины Ивановны Гаген-Торн: «Тогда я еще не знала, что страх в тюрьме – необходимость: он гармонизирует сознание во времени… Те, кто разроют свое сознание до пласта ритма и поплывут в нем, не сойдут с ума»[967].

Елена Михайловна Тагер тоже нашла исход в ритме, в стихах, в драматических кружках. Николай Александрович Морозов в Шлиссельбурге – в математике и астрономии, это тоже «перемещение внимания», по Льву Толстому.

27 марта. В похоронах Ахматовой меня поразил огромный наплыв людей, пришедших в Никольский собор проститься на отпевание. Очень много молодежи. И в Комарово поехали. Ахматова никогда не искала популярности, не выступала на концертах, не привлекала к себе внимания. А эта дань человеческого почтения и уважения была как «raz de marée»[968], поднявшаяся внезапно волна из глубинных слоев сердца, вспомнившего те оскорбления и то горе, что Ахматовой пришлось перенести. И перенесла их не сморгнув. И с каким достоинством.

Я свидетельница.

В Москве я была у Анны Андреевны 16 января, был солнечный, чудесный морозный день. Она сидела в коридоре в плетеном кресле. Ей было лучше, уже позволили немного вставать[969].

Накануне я позвонила по телефону, данному мне Ириной Николаевной, и мне сказали, когда лучше всего прийти. Я приехала в 11½ часов.

«За меня молятся», – сказала А.А. Приезжала недавно в Москву Аня Каминская, дочь Ирины. Ехала на такси. Шофер спросил: «К кому же вы едете в больницу?» – «К бабушке». – «Вот еще, к бабушкам нечего ездить такую даль. Вот к отцу, матери, к мужу – понятно». – «У меня бабушка особенная, это А.А. Ахматова». – «А что с ней?» – «Больна». – «Скажите ей, что мы будем за нее молиться».

Пришла молодая женщина. Прочла, вернее принесла из польской газеты статью польского писателя о своей встрече с Ахматовой в Таормине. (Не знаю, как надо писать: может быть, в Таорминах?)[970]

Настало время обеда, надо было уходить. А.А. потребовала, чтобы Юля (специалистка по польскому языку) непременно довезла меня в такси до дому.