Читаем Дневник. Том 2 полностью

Какая актриса Мария Казарес! Все чувства доведены у этой страстной, бешеной королевы до предельной силы. Как она любит, как по-кошачьи ластится к возлюбленному. Узнав об измене, она бегает по сцене, мечется, нет исхода ее злобе. Говорит с придворными, заложив руки за спину; эти маленькие ручки живут своей жизнью, она, кажется, готова переломать себе пальцы от сдерживаемого гнева. Такой трагической актрисы у нас нет. Веришь ей по-настоящему, а не только на слово, и уходишь потрясенная.

А 7 октября я была на творческом вечере Шостаковича. Он играл три прелюдии и фуги, исполняли его новый, очень лирический квартет и пели «Еврейские мелодии», Д.Д. аккомпанировал[801]. Эти песни, может быть, гениальны. Их трагичность потрясает. «Колыбельная», «Зима»; «смерть ребенка – в могиле Мойшеле»… простые слова именно своей простотой разрывают сердце.

Напрасно присоединил он к этим песням две фальшиво-жизнерадостные. – «Счастье». Юная колхозница (кто видел когда-нибудь евреев в колхозе?) поет о своей счастливой жизни в колхозе[802].

Совсем напрасно. Жаль.

Перед концертом некий Должанский сказал вступительное слово. Уши вянут от таких «слов». Расточал дифирамбы; фуги и прелюдии на одном уровне с Бахом; он говорил о многогранности дарования Шостаковича… И ни одного слова об операх!!

На другой день я делилась впечатлениями по телефону с Тамарой Салтыковой. Оказывается, она ездила в Москву на чествование Д.Д. Там тоже никто не заикнулся об операх. «Почему же, – спрашиваю я, – ведь тот, кто воздвигал гонения на Шостаковича, давно в могиле?» – «Очевидно, есть директивы». – «Фу-ты», – не удержалась я. Тамара Сергеевна захохотала.

«Спокойной ночи, Любовь Васильевна?!»

20 октября. Сейчас была у меня Леля Крылова, сестра Коли, Васиного друга, умершего в 47-м году.

Саша опять прислал мне с ее матерью посылку. И каким теплом повеяло на меня от этих вещей, некоторых мелочей, какое внимание и любовь сквозит во всем. Дорогой мой, дорогой Сашок, мой маленький Сашок, который никак не мог выговорить: «гнездышко для деток вьет», а говорил: «гла-деток». Ему было тогда лет 5, а может быть, и меньше. Оля Свечина (урожд. Чухнина) говорила мне в 14-м году, когда мы с Юрием, вместо того чтобы ехать в Константинополь и Грецию, из-за начавшейся войны приехали повидаться с Сашей в Севастополь. На ее именины Саша принес ей букет гвоздики. Но по подбору цветов, по редкой красоте букета видно было, что он сам выбирал их, а не просто взял то, что ему предложили. Она очень ценила его внимательность. Таким он был всю жизнь. Господи, сотвори чудо, дай мне с ним и с Васей увидеться.

В этой посылке и шоколад (он знает, какая я всегда была сластена. Помню, мы как-то с ним купили десяток (а может быть, и дюжину) пирожных у Минкевича в Вильне, уселись в мою маленькую комнату и, болтая, съели их все), и кофе, четыре пары нейлоновых чулок, два шарфа, один шелковый, другой шерстяной, мягкий-мягкий, маленькие часики International Watch C°, карандаши, резинки, шелковая сумочка, складывающаяся в виде маленького бумажника. И все это в чудной черной кожаной сумке.

Леля Крылова советует мне написать Саше о моем желании побыть у него в Женеве недели две, говорит, что теперь другие времена. Но это гадательно.

Я напишу Васе. Мне надо заключить хороший договор, чтобы иметь деньги на дорогу, и тогда уже спросить, хочет ли Саша меня принять и может ли он содержать меня в течение какого-то времени, двух недель, месяца. Какое бы это было счастье! Какое счастье омыть свою душу и сердце среди любящих меня людей, настоящих, верных и мужественных людей. И в свободной стране.

Как я их люблю.

22 октября. Драма в нашем доме продолжается: вчера под вечер пришла опять мать этого юноши с отвислой губой. Он уже вошел в свою роль Альфонса. Возлежит на диване в длинном Наташином мохнатом халате, завязанном на талии. Целые дни ничего не делает, сказался больным и, как у нас говорят, бюллетенит.

В таком виде нашла его и мать. Велела идти немедленно домой и пригрозила милицией. Потом зашла ко мне вся в слезах, руки дрожат, задыхается. Отпоила ее валерьянкой и чаем.

Я торопилась в филармонию и от всех этих расстройств села на трамвай, идущий в противоположную сторону. Хорошо еще, что не далеко заехала.

Когда я вернулась, Соня мне рассказала, что после моего ухода с этой женщиной Наташа объявила Пете, что, как только будет оформлен ее развод с Васей, она выйдет замуж за Володю. Петя расплакался, кричал, что уйдет из дому. Мне Петрушу очень жаль. Ему не велено со мной общаться, и он совершенно без призора, без ухода и без угла. Никто из товарищей у него не бывает из-за этого маминого содержана. Какое уродство.