Читаем Дневник. Том 1 полностью

беспорядочный рассказ, повинующийся лишь приступам горя, —

грозный аргумент против трагедии.

Мари рассказывает нам, как она устроит все для своего

траура. Не знаю, доступна ли женщине скорбь, — я говорю о

самой подлинной и самой живой скорби, — к которой с первых

же мгновений не примешивались бы заботы о трауре. Мало на

свете несчастий, которые до того подавили бы женщину, чтобы

она не сказала вам: «Хорошо, что я не купила себе летнего

платья».

140

Видел в особняке Друо первую распродажу фотографий.

Наш век все окрашивает в черный цвет: фотография — это чер

ный фрак жизни. < . . . >

8 июня.

Прочли вчера в читальне выпады Барбе д'Оревильи —

«Пэи» * от 4 июня, — самые остервенелые из всех, какие нам

приходилось читать. В связи с «Интимными портретами» и «Софи

Арну» нас обзывают «сержантами Бертранами в литературе» *.

Одно это дает представление о наглости критики, которая уже

слегка действует нам на нервы. Г-н Барбе вообще не желает,

чтобы говорили о восемнадцатом веке, поскольку это век амо

ральный. Нельзя забывать, что г-н Барбе приверженец Импе

рии; нельзя забывать, что человек, преподающий нам уроки

нравственности, человек, адреса которого нет в «Пэи», дабы он

не попал в руки кредиторам, — это тот самый господин, который

рассказывает о совершенных им изнасилованиях людям, уви

денным второй раз в жизни: Гаварни подтвердит. Честь быть

оскорбленным оскорбителем Гюго *. < . . . >

12 июня.

Жюля снова мучает печень, и одно время мы опасались,

что желтуха повторится. Горе тому, кто в литературном мире

наделен нервной организацией. Если бы публика знала, какой

ценой достигается даже самая ничтожная известность, сколь

ким оскорблениям, ударам, наветам, недомоганиям духовным

и телесным постоянно подвергаются наши бедные механизмы, —

она, конечно, пожалела бы нас, вместо того чтобы нам зави

довать.

В Круасси, с 15 июня по 3 июля.

Гостим у дяди. — В деревне мы спасаемся от болезни, от

нервного возбуждения, хотим обрести хоть немного хладно

кровия.

Здесь происходят выборы *, или, скорее, комедия выборов...

В этом захолустном уголке Бри голосуют; на выборы идут семь

десят восемь крестьян, идут, словно телята на бойню. Печаль¬

ный симптом общественного упадка! Теперь во Франции даже

партий нет. Легитимисты, орлеанисты — все голосуют за Импе¬

ратора... Нет больше ни политических идеалов, ни убеждений...

Чтобы управлять Францией, достаточно только внушать страх!

Страх — вот чем в 1857 году стала отвага Франции! Страх пе-

141

ред бандитами и социалистами — вот она, движущая сила и

душа тридцати шести миллионов. Франция превратилась в

огромного Гарпагона, крепко вцепившегося в свои ренты и по

местья, готового снести преторианцев и Каракаллу, снести

любой позор, отлично его сознавая, — лишь бы спасти свой ко

шелек. Отечество — это теперь всего лишь перегруженный ди

лижанс, пассажиры которого, напуганные при проезде через

подозрительное ущелье, готовы продать душу жандармам... Ни

сословий, ни каст, только беспорядок и смятение, где сталки

ваются, сминая друг друга, словно две разбитые армии, только

два сорта людей: одни из них — ловкачи и смельчаки, жажду

щие добыть денег per fas et nefas 1, другие — порядочные люди,

желающие во что бы то ни стало сохранить свои.

Едем навестить деревенских соседей, людей милых, госте

приимных и приветливых — г-на и г-жу де Шарнасе. — Чем

дальше, тем больше мы устаем от утомительной светской ко

медии, которую разыгрываем из вежливости, без цели, без лич

ной заинтересованности, комедию, в которой все играют так

естественно, так непринужденно. Игра в любезность требует

физической саморастраты; связана со множеством забот и уста

лостью. Маска улыбки давит на нас, стягивает нам губы, голову,

а потом и слова и мысли. Словесные штампы претят нам, и на

столько, что если уж мы пользуемся ими, то всегда с отвраще

нием и неудачно. Даже молча изображать на лице интерес

к шумной болтовне, у которой единственная цель — не исся

кать, скоро и это может вывести из терпения!

Кроме того, между нами и этим обществом — целый мир;

наша мысль живет своей особой жизнью, в сфере идей, над

обстоятельствами, и не умеет опускаться до практицизма зау

рядного мышления, которое целиком черпает себя в жизненной

прозе и повседневных происшествиях. Наша принадлежность

к тому кругу людей, который мы посещаем, сказывается в ма

нере говорить, в ношении лакированных ботинок, однако и в

этом кругу мы чувствуем себя чужаками, нам здесь так же не

по себе, как тем, кто внезапно заброшен в одну из французских

колоний, где только внешняя сторона жизни доступна нашему

пониманию, а душа — за сотни лье от нашей. < . . . >

Шарье до революции — пастух; кое-что скопив, а кое-что

подзаняв у себе подобных, заводит в Торси торговлю строи-

1 Правдой или неправдой ( лат. ) .

142

тельным лесом, скупая его в огромном парке. Во время рево

люции приобретает замок — пятьдесят тысяч франков серебром

и ассигнациями. Продает решетки, свинец, железо за восемьде

сят тысяч франков. Затем продает на порубку лес, с возвра

щением земли по прошествии пяти лет, что приносит ему при