Читаем Дневник. Том 1 полностью

женщины, раскинувшие веера своих пышных, как пена, юбок;

запыленные, только что с бегов, молодые люди. На пустых сто

ликах записки карандашом: «Занято». Г-н Барду — перекину

тая через руку салфетка и лицо марсельского каторжника —

предлагает пряженного в тесте цыпленка и т. д. В глубине, на

освещенном фоне кабинетов, женские головки, словно из много

ярусных лож, кивают влево и вправо, посылая привет своим

былым ночам и вчерашним луидорам.

Надар надменно выражает сожаление, что не может про

честь «Госпожу Бовари», — ему-де сказали, что это роман без

нравственный. Сетования по поводу безнравственности бальза

ковских книг. Когда я, то есть Жюль, вмешиваюсь: «А что это

такое — нравственность?» — то в ответ целая тирада, что мне-де

этого не понять, что я, мол, рожден и воспитан при Луи-Фи-

липпе, при полном разложении нравов, да еще испорчен гнус

ностями, происходившими у меня на глазах... Надар всегда

громко возмущается в общественных местах. Путаные разгла

гольствования, в довершение которых Надар считает необходи

мым запустить еще и фейерверк в честь поляков.

Надар представляет нам невзрачного господина; когда тому

случается проронить словцо по поводу литературы, Надар про

сто затыкает ему рот: «Да помолчи, ты только биржевой

игрок!» Человека этого зовут Лефран, он один из двух соавто-

138

ров бессмертной «Соломенной шляпки». Оказывается, Лефран —

компаньон Миреса. В жизни у него нет ничего общего с его

пьесой, кроме соломенной шляпы. Удивительные настали вре

мена: вам представляют делового человека, а он не кто иной,

как водевилист. В сочетании разных ремесел — невероятная

путаница общественных положений. <...>

22 мая.

Прочел книгу 1830 года — «Сказки Самуэля Баха» *. Как все

это незрело! Как видно, что скептицизм этой книжки — скепти

цизм двадцатилетнего! Как сквозит иллюзия в самой ее иронии!

Как чувствуется, что это воображаемая жизнь, а не подлинная!

А возьмите сколько-нибудь заметные книги, написанные моло

дыми людьми после 1848 года: видно, что авторы знают жизнь,

много видели и ничего не забыли. Их скептицизм уже созрел,

сформировался — это здоровый скептицизм; богохульство усту

пило место скальпелю. Если так и пойдет, наши дети появятся

на свет уже с опытом сорокалетних. <...>

28 мая.

Пьеса наша подходит к концу, и мы уже строим воздушные

замки, мечтаем о том, как, получив за нее деньги, много денег,

устроим себе развлечение, будем потешаться над этими день

гами, топтать их ногами, злоупотреблять, бросаться ими, тра

тить направо и налево это божество стольких людей. Зная, что

деньги не могут нам прибавить в жизни ни утехи, ни смысла,

ни счастья, ни радости, мы будем производить с ними опыты,

будем безумствовать, растрачивая их в четырех стенах совер

шенно впустую — чтобы ощутить собственную оригинальность,

особую невесомость крупной суммы и силу пощечины, нане

сенной вкусам толпы и богатой черни.

Надо бы написать нашу волшебную сказку в раблезианском

духе: идеал, история и сатира — крылатая, едкая, фантастиче

ская сатира на всего человека XIX столетия, начиная с фор

мирования его души, — души с примесью байронизма, пресы

щенной знаниями, идущими от воспитания и революций и т. д.,

и кончая одинокой смертью и безверием, вставшим у изголо¬

вья; коснуться всех общественных установлений: крещения,

воинской повинности, брака и т. д.

31 мая.

Как это удивительно, что у девяноста семи процентов оби

тателей страны есть шишка рабского преклонения перед взгля

дами отцов, дедов и прадедов! Поистине восхитительно, что кол-

139

леж выбрасывает в круговорот жизни целую толпу бараньих

голов, неспособных когда-либо избавиться от преклонения

перед вбитыми им в мозги идеями, иметь собственное мнение

и поверить в то, что живые люди могут быть не хуже умерших.

Подобное преклонение, безотчетное, безрассудное, вздорное,

как бы религиозное, и есть тот фетиш, о который все мы, ав

торы, великие и не великие, разобьем еще лбы. И заметьте:

этого не избегали даже самые скептические умы — г-н де Та-

лейран, например, верил в Расина. В нашей волшебной сказке

надо будет хорошенько вышутить этот род литературных тайн,

предлагаемый в качестве святыни целым поколениям, до сих

нор обрекающим себя на то, чтобы смотреть трагедии. < . . . >

Милое название для мемуаров, опубликованных прижиз

ненно: «Воспоминания о моей мертвой жизни» *.

Не забыть, что в нашей волшебной сказке нужно показать

волшебство современной науки.

4 июня.

Некая мать семейства говорит портнихе: «Нет, шейте мне

все-таки черное платье, у меня трое сыновей в Крыму».

Сегодня утром приходит Мари, она в трауре; заплаканные

глаза, читает нам письмо с черной каемкой: умерла ее сестра.

От природы болтливые, женщины становятся красноречивыми,

если они захвачены страстью или же просто чувством. Безгра

мотные или образованные, проститутки или маркизы — все они

находят такие слова, фразы, жесты, которые составляют пред

мет вечных поисков, и вечного стремления, и вечного отчаяния

для всех, кто пытается писать правдиво и с чувством. Эта почти

обнаженная скорбь, эти идущие из самого сердца слова и слезы,