Читаем Дневник. Том 1 полностью

для созвучий и бликов. Казалось, мы присутствуем при споре

римских грамматиков времен упадка. <...>

13 апреля.

Помню, в нашем «Дневнике Билля» * говорится о том, как

Билль лечил одного из своих друзей прогулками по парижским

антикварным лавкам. Для моего излечения после приступа пе

чени мы решили полностью обставить нашу гостиную, истратив

на это остаток в три тысячи франков, который нам предстоит

получить за нашу землицу в Бреваннах *. < . . . >

133

15 апреля.

< . . . > Когда мы проходили мимо калитки Тюильри, ожи

дался выход императора, и сержант городской гвардии грубо

велел нам убираться, словно мы похожи на Брутов, — это мы-то,

погруженные в мысли об обоях Бове! Предметы старого искус

ства, — преклонение перед ними и охота за ними, — мало-помалу

отвлекают внимание человека современности от существующего

государственного строя. Не думаю, чтобы любитель искусства

мог быть патриотом. Мое отечество — это мои папки с гравю

рами и моя гостиная. Жизнь у домашнего очага, в красивой

обстановке, отбивает охоту к Форуму. Ваше мышление стано

вится эгоистичным, и его ничуть не задевает современный госу

дарственный строй, глубоко безразличный для вас. Артистич

ный народ — это народ, покончивший с преданностью; и Кон¬

вент, быть может, поступал по-своему логично, когда упразднял

искусство и бросал Францию на границы. В глазах экономистов

и здравомыслящих политиков, высшей точкой мощи и жизне

способности народа является тот его возраст, когда господст

вуют грубость и иконоборчество. А если перейти от дилетанта

в искусстве к художнику, то мы увидим, что у последнего нет

никакой веры и уж совершенно нет отечества: и вера и отече

ство для него в искусстве; преданность и мученичество — в

стремлении к идеалу. <...>

18 апреля.

Мне хотелось бы иметь комнату, всю залитую солнцем,

мебель, выгоревшую на солнце, старые обои, выцветшие от

солнечных лучей. Здесь и мысли у меня были бы золотые, и

сердце бы отогрелось; и великое спокойствие поющего и пля

шущего света омывало бы и баюкало мой дух. Странно, чем

больше стареешь, тем милее и нужнее кажется тебе солнце;

а умирая, человек просит распахнуть окно, чтобы солнце само

закрыло ему глаза *.

20 апреля.

< . . . > Б ы л и на пряничной ярмарке, у Тронной заставы. Ба

лаганы. Девочка лет семи, в венке из роз, в короткой юбчонке,

налегла всем тельцем на левую руку, согнутую на большом

барабане; скрестив ножки, она притопывает одной ступней, а

в правой руке, опертой о другое колено, держит большую бара

банную палочку, замершую на барабане, который еще гудит от

134

недавнего presto 1. «Мадемуазель Адель, сама прыгнувшая в

колыбель». — Живые картины: «Великолепное «Снятие со кре

ста», по картине знаменитого господина Рубенса». Под конец

Иисус Христос сбрасывает погребальные покровы и приветст

вует публику. Объявляют о мальчике-с-пальчик: «Ростом

с восьмушку тамбурмажора». — Мать, в платье из шотландки,

объявляет, что ее дочка будет ходить по канату, «без балан

сира, как птичка по ветке». Упражнения с флажками — «чтобы

отгонять январских мух». Девица собирает деньги: «Дайте мне

заработать, господа».

22 апреля.

Видел у оценщиков на аукционе коллекцию платья

XVIII века: цвета — «серый» и «голубиное горло», «розовый

дождь», «кака дофина», наконец, цвет опаловая безнадежность

и брюшко блохи в приступе молочной лихорадки, — во всем

этом множество тонких отливов, веселых и приятных глазу,

игривых, певучих, кокетливых, радостных. Мир с самого мо

мента его основания никогда не испытывал необходимости оде

ваться в черное, постоянно носить траур. Это изобретение

XIX века. А XVIII век бегал пальцами по всей гамме цветов,

вверх и вниз; он облачался в солнце, в весну, в цветы, он пре

давался игре жизни среди безумства красок. Одежда смеялась

еще издалека, ее смех опережал смех человека. — Важный

симптом того, что мир очень стар и очень печален и что очень

многое ушло без возврата.

Что, если бы у какого-нибудь человека была коллекция

костюмов XVIII столетия и слуги, чья единственная обязан

ность состояла бы в том, чтобы надевать на себя эти костюмы

и изображать маркизов? <...>

1 мая.

Были в «Артисте». Видели Готье: он почти не слышит, что

происходит вокруг; глаза и губы тихо, радостно улыбаются;

говорит медленно — голос его слишком слаб для его тела, слиш

ком неотчетлив, однако, если привыкнуть, кажется почти гар

моничным и приятным. Речь проста, ясна, не перегружена

метафорами: развивается мысль неторопливо, но верно; во всем,

что он говорит, много смысла и последовательности; то и дело

за его суждениями чувствуешь глубокую образованность, кото-

1 Быстрый темп ( итал. ) .

135

рая дает себя знать, не выставляясь напоказ; память удиви

тельная, фотографически точная.

Очень хвалит нашу «Венецию», считает ее самым тонким

букетом, сочетающим в себе все ароматы Венеции. В доказа

тельство того, что он все понял и почувствовал именно так, как

мы хотели, он выбирает для примера «l'Osteria della luna» 1,

говорит, где она находится, какого она цвета и т. д. «Только