Читаем Дневник белогвардейца полностью

Такое неправильное знание хуже незнания, ибо, при уверенности в правильности взгляда поведет Дитерихса на решительные шаги по части наступления. Он самым решительным образом отверг мое мнение, что армии уже неспособны к наступлению и рассказал мне идею предстоящей операции; наступление решено вести в пространстве между Тоболом и Ишимом, нанося главный удар своим левым флангом, на котором предположено сосредоточить все конные части. По идее план совсем хороший, но по состоянию войск и неимению резервов для развития длительной и напряженной операции, неосуществимый.

На мое замечание о том, что по моим сведениям солдаты, да и часть офицеров не хотят воевать, Дитерихс очень сухо заметил, что все это очень преувеличено и искажено разными болтунами, и затем все время держал меня в рамках разговора о снабжении; выходило на манер "сапожник, знай свои сапоги".

Тем не менее я спросил Дитерихса, какие же у него планы на случай неудачного наступления, на что он ответил: "разобьемся на партизанские отряды и, как в 1918 году, начнем снова". Это уже полный абсурд, ибо трудно представить себе обстановку, более отличную от 1918 года, чем настоящая; тогда мы боролись с разрозненными толпами местной красноармейщины, а сейчас против нас регулярная армия, руководимая военными спецами из нашего же брата; тогда население было за нас, а теперь оно против нас; все это делает партизанскую войну для нас почти невозможной.

Приходил сияющий и торжествующий Иванов-Ринов, плавающий в блаженстве разведенной им шумихи, торжеств, речей и похвальбы разгрома красных поднимаемой им казачьей силой.

Идет печальное повторение поднять настроение надрывом и угаром трескучих фраз; пользы от этого никакой, а вреда очень много, ибо туманить глаза, застилает правду, смягчает остроту положения и настраивает на неуместный оптимизм.

Поднимать настроение не мешает, но это надо делать умело и не словами, а делами; когда же тумань застилает дорогу "консулам, которым надо зорко смотреть далеко вперед", то немудрено свалиться в яму.

В нашей гнилой атмосфере очень успешно зарождаются разные песьи мухи: прибывший с юга генерал Лебедев 2-й, приняв, вместо Касаткина, должность главного начальника военных сообщений, выговорил себе право немедленного возвращения обратно в Екатеринодар для выбора себе там помощников и состава служащих, ибо местные, по его заключению, никуда не годны.

Ну, что все это он написал в докладе, это еще понятно, ибо со времен революции все обнаглели; но то, что Дитерихс дал свое согласие на эти условия, прямо умопомрачительно; трудно сказать, что больше: наглость просившего или абсурдность давшего.

Выходит, что явился из за морей некий гусь, отказался ехать на фронт, ухватил кстати подвернувшееся и подходящее по цензу место, признал всех неучами, повертел носом, и, вместо того, чтобы работать и учить нас неучей, отбывает опять на юг примерно на 5-6 месяцев, предоставляя неучам за него работать.

Написал письмо наштаверху с протестом против такого нелепого назначения; в былые времена в генеральном штабе такие случаи были органически невозможны.

Приходил ко мне порядочно выпивший Иванов-Ринов и в пьяной болтливости высказал несколько весьма характерных мыслей из своей системы управления: 1) предать суду и публично расстрелять некоторое количество спекулянтов (конечно, жена Его казачьего Превосходительства, привозившая с Дальнего Востока товары вагонами, ничего не платя за провоз, а потом публично продававшая их в Омске по кубическим ценам, к числу спекулянтов не относится).

2) Устраивать постоянные облавы на офицеров и чиновников, причем известный процент захваченных тут же расстреливать.

3) Объявить поголовную мобилизацию, ловить уклоняющихся и тоже расстреливать

Симпатичная идеология, непредвиденная даже Щедриным, изобразившим в "истории одного города" самые разномастные типы российских помпадуров; несомненно, что в лице этого отставного Держиморды совнарком потерял замечательного председателя чрезвычайной комиссии, который затмил бы славу Дзержинского и К°.

И, однако, этот городовой вылез на амплуа общего спасителя и на него с надеждой и упованием взирает вся посеревшая от страха буржуазная слякоть, и ждет, что сей рыкающий лев наверняка избавить ее от красного кулака.

12 Августа.

 Лентяи и трусы заволновались, засуетились; все стали проявлять суматошливую, хаотическую деятельность, особливо по части советов и спасительных рецептов; по диагнозу болезней государственно-общественных организмов это очень скверные признаки.

Сейчас омские канцелярии и приемные напоминают потерявшие регулировку машины или кинематографические ленты, летящие с двойной быстротой; обычная картина работы ленивых рабов, трясущихся перед надвигающейся грозой и пытающий в минуты наверстать то, что потеряно в часы и дни.

Поздно крепить паруса, когда от лени и недосмотра треснули мачты, а вся корабельная снасть сгнила.