Читаем Дневник белогвардейца полностью

Третьего дня, в кабинете председателя совета министров я очень осторожно начал разговор о своевременности подумать о переезде на восток, но на меня накинулись так, как будто я говорю нечто недопустимое; особенно горячился искренний, решительный и импульсивный Пепеляев; сегодня, после доклада Андогского, наши оптимисты совсем расцвели и, подойдя ко мне, говорили: "вот видите, как вы ошибались, говоря о положении фронта". Ответил им, что остаюсь при старом мнении, так как считаю, что лучше переехать заблаговременно, чем в обстановке общего пожара; это будет только умная гарантия от всяких случайностей и об этом нужно думать так же, как и о том, чтобы бросить бредни о наступлении, а перейти к обороне на укрепленных позициях до тех пор, пока не укрепимся настолько, чтобы иметь действительное право на наступление.

Вечером заседание у адмирала с приглашением всех старших генералов; надеялся, что наконец то все обсудим и примем сильные решения а вышло, что только поболтали и разменялись на самые жалкие мелочи.

Очень много бубнил Иванов-Ринов, настоящий митинговый оратель; адмирал слушал его с удовольствием, потому что тот подавал материал, приходившийся по душе адмиралу.

Бесконечно долго жевали вопрос об организации белой гвардии, ставшим очередным, модной nouveaute, в которой видят спасение от всех зол. Иванов-Ринов с наслаждением старой полицейской ищейки смаковал вопрос об облавках в Омске на офицеров и о постановке по Иртышу постов для ловли дезертиров с непременным их расстрелом; казалось бы, что столь высокому и собранному для важной цели совещанию совершенно неуместно заниматься такой дрянью, но на ней проболтали больше часа.

Едва добился слова и высказал, что спасение не в создании насильственно белой гвардии, не в сугубых карательных мерах, а в установлении крепкой и реальной власти, приказы и распоряжения которой беспрекословно исполнялись бы ее агентами и были бы для населения не только жупелом и писаной бумагой; надо покончить с атаманщиной на фронте и в тылу и с разными автономными организациями; надо, чтобы власть была освобождена от тлетворного влияния разных кружков, партий, сословных и классовых организаций.

Немыслимо существование такой власти, которой приходится гадать на пальцах исполнять или нет отданное распоряжение и при неисполнении делать вид, что она это не замечает.

С военной точки зрения дряблая власть не мыслима и все атаманствующие элементы должны быть сокрушены во что бы то ни стало, ибо это белый большевизм язва, гангрена, которая нас слопает.

Нужны героические меры по сокращению армий, по уничтожению расплодившихся обозов и по расформированию дивизий в 400 штыков при 6-7 тысячах нестроевых и штабных чинов. На командные должности надо поставить настоящих начальников, умеющих распоряжаться боем и войсками; нужно, чтобы начальники и штабы "колыхнулись и своим примером показали, как надо служить родине в столь тяжкие времена. Надо открыто глядеть в лицо опасности от развала офицерства, потерявшего те кадры героев, которые простыми бойцами поднялись против господства красных мучителей своей родины и своего народа.

Нужно все это сознать, оценить всю его важность и грозность, поставить на очередь текущего часа целый ряд неотложных организационных реформационных вопросов и властно их осуществить; полицейские же меры, облавы и пр. предоставить усмотрению командующего войсками округа и его комендантам.

Затем я коснулся вопроса о резервах, о несоответственных способах их подготовки и выразил сожаление, что фронт израсходовал наши последние резервы, причем было нарушено обещание не трогать их ранее середины Августа.

Адмирал был очень рассержен моим докладом, не дал мне кончить, а, когда я хотел впоследствии возражать Иванову-Ринову, то сделал вид, что не слышит моей просьбы дать мне слово.

Меня решительно, но одиноко поддержал один только генерал Матковский, заявивший, что вполне присоединяется к словам управляющего военным Министерством. Моя горячая речь осталась только сотрясением воздуха; вместо ее обсуждения, занялись вновь полицейскими измышлениями Иванова-Ринова. Только старая дисциплина удержала меня от того, чтобы встать, извиниться каким-нибудь предлогом и уйти из этого заседания.

Вернувшийся с фронта Лебедев выглядит по прежнему важно, беззаботно и весело, его пустая голова и ничтожное сердце, очевидно, не понимают, что его честолюбие проложило армии и родине длинную тропу бед и испытаний; что, благодаря его профессиональной безграмотности сведены на нет все успехи прошлого года и что сейчас наше спасение только в том, чтобы немедленно выгнать из Ставки его и его никчемушных сотрудников по погублению сибирских белых войск и начать все снова.

Лебедев со свойственной ему ревностью и надменностью набросился на Матковского за то, что подчиненный последнему округ не сумел приготовить во время 11, 12 и 13 дивизии, сказав, что начальники дивизий и командиры полков оказались никуда не годны, так как управляли боем по телефону.