Читаем Дневник полностью

18 августа. Сегодня рано утром прилетел большевицкий аэроплан и бросал бомбы. Чуть было не попал в баржу, через которую идет погрузка. Он метил в пароходы. Но обошлось все благополучно для нас. Одна жена поручика по своим делам была в камышах. Когда аэроплан бросил бомбу, она в панике выскочила из камышей, оставив там свои туфли. Публика отправилась их отыскивать. Погрузка идет полным ходом. Грузятся казаки, до нас еще очередь далеко. Одна беда – жрать нечего. Выдали знаменитую керченскую муку, смешанную с отрубями и ячменной, и манную крупу. Что тут делать? И вода далеко. От места погрузки до Ачуева 7 верст, там и вода. Возят сюда воду в бочках из Протоки. Мы варим манную крупу на морской воде. Хорошо – не нужно солить. Из синей муки делаем «пышки» на морской воде. Мука рассыпается и не лепится. Пышки печем на цинковых листах из-под патронов. Все это составляет наше продовольствие. Арбузов здесь нет. Там, где наши позиции, много яблок, но это далеко. В нашей команде ординарцев есть корнет Валиев. Армянин неграмотный, он произведен в корнеты за боевые отличия. Весной под Новороссийском он попал в плен к зеленым. Остался на Кубани, уехал в станицу Гривенскую и занялся садоводством. Сейчас он очень доволен. Опять попал в свой полк. Я его помню. Один раз, не помню в какой станице, во время отступления на Новороссийск, я с Тихим бродили по улицам, отыскивая свой полк. Вдруг встречаем Валиева. А мы знали, если Валиева назвать по чину и как полагается солдату, то он разлюбезничается и готов сделать все, что угодно. Тихий стал во фронт и, взяв под козырек, проговорил:

– Так что, ваше благородие, господин корнет, разрешите узнать, где квартирует наш полк.

Корнет был в бархатной черкеске и щегольских сапогах.

– А здрам желям! – ответил он, улыбаясь. – Идемте! – И, забыв про свое дело, он провел нас кварталов 8 разными переулками по глубокой грязи прямо к штабу полка. Теперь он опять с нами.

Сегодня поручик Яновский подзывает его:

– Корнет Валиев!

– Я слушям!

– Где вахмистр Алексеев?

– Пишки дэлит! (Пышки делает.)

– Передайте ему, чтобы назначил людей в заставу, а вы будете начальником заставы!

– Слушям!

Собирают с бору по сосенке в сборную роту, которая пойдет в заставу. Здесь к югу по-над берегом моря могут пробраться красные прямо нам в тыл. Вот и посылают туда заставу. Она будет стоять от места погрузки верст 12. Эта застава будет стоять до тех пор, пока отсюда уедут все до последнего человека, тогда катер пойдет и возьмет на пароход заставу. Я чуть было не попал в заставу. Слава богу! Положение ее таково, что она могла остаться здесь навсегда. Собрали людей, наших попало 4 человека. Корнет Валиев за начальника, так как офицеры, которым предлагали туда идти, все отказались под различными предлогами, а Валиев пошел беспрекословно. Когда ему предложили расписаться в приеме роты, он посмотрел на бумагу, перевернул ее вверх ногами и, подавая вахмистру, сказал:

– Алексеев, пиши, я не могу!

Он был совершенно неграмотен.

Сегодня из нашей команды послали на позиции двух человек. Людей осталось мало. Если еще будет требование, наступит моя очередь. Вечер. Комары страшно кусаются. Красные где-то на северо-востоке подожгли камыш. Хотят нас выкурить дымом. Что-то будет?

19 августа. Купаемся. Наведывался аэроплан, но вреда не причинил. Мы стоим, как цыгане, табором. Повозки, повозки и повозки везде, костры. Все лепят пышки и тут же недопеченные или черные, пригорелые, а внутри сырые едят. Когда-то погрузимся? Грузятся до сих пор казаки, артиллерия еще и не начинала погрузки. Главное – возня с лошадьми, их приходится лебедками подымать в море с одного парохода и пересаживать на другой.

Вечером грузится наша хозяйственная часть, один писарь штаба полка страшно похож на нашего преподавателя М.А. Кокарева[179]. Слышу, кричат на него:

– Кокарев! Вы взяли вещи?

Я подошел к нему:

– Простите, пожалуйста, вы, кажется, Кокарев?

Он ответил:

– Да! Я!

– У вас не было родственника Михаила Андреевича?

– Это мой брат, а что? – спохватился он. – Где он?

Разговорились.

Казаки уже почти все уехали, грузят обозы. Лошадей берут всех, а повозки берут только казенного образца. Остальные решили бросить, а здесь сотни бричек, гарб, которых взяли прямо с току – с работы. Много подводчиков едут в Крым, не решаются оставаться. А тем, которые пожелали остаться, вернули лошадей, и они поехали обратно через мост на Гривенскую. Вряд ли им удастся проскочить сейчас через позицию.

Вечер. Налетели тучи, поднялась буря, пошел дождь с грозой. Камыш грозно шумел под порывами ветра. Нам не было где укрыться от дождя. Начали шашками и лопатами рубить камыш и у повозок делать прикрытие от непогоды.

Едва только пошел дождь и мы залезли под наши цыганские навесы, как вдруг с позиций из-за Протоки донесся страшный гром канонады. Снаряды бухали как пулеметы.

Одни предполагают, что это молния зажгла снарядные ящики, другие говорят, что это стрельба из орудий.