Читаем Дневник полностью

– Но ведь линия цела, вероятно, у вас неисправен аппарат!

Мы пошли в дом. Гильдовский, со своей бесшабашностью, сразу открыл аппарат и вынул элементы.

– Ой, ой, ой! – закричал Шевердин, входя в дом. – Что вы делаете, что вы делаете, пропал аппарат, я сорок лет служу в морской связи и то не позволяю себе часто лазить в аппарат, ооо! Кощунство! Кощунство! – застонал он.

– Аппарат на себя работает! – сказал Гильдовский, соединяя контакты. – У вас, вероятно, внутренний порыв в кабеле!

Из соседней комнаты вышел денщик Шевердина. Вероятно, еще партизан Отечественной войны, на его обязанности было по утрам стирать с аппарата бережно пыль.

– Вот что, господин поручик! – сказал Гильдовский, увидав под кроватью круг медного провода. – Дайте нам несколько аршин провода, мы поедем, исправим вам линию!

– Что вы! Что вы! – удивился Шевердин. – Откуда же у меня провод, я не имею ничего!

– А вот! – вытащил Гильдовский из-под кровати новый провод.

– Да, да, – застонал Шевердин. – Но ведь это казенный… я не могу… не имею…

– Господин поручик! – перебил его Гильдовский. – Я вам даю слово, завтра пришлю из Катерлеза сто аршин такого же провода!

– Гм! – замялся Шевердин. – Обещаете!

– Конечно, обещаю! – скривил гримасу Гильдовский.

Шевердин полез в ящик стола, вынул кусачки и, достав из-под кровати круг провода, осторожно снял два завитка и внимательно осмотрел кусачки.

– Знаете что! – сказал он. – Мои кусачки что-то иступились, нет ли у вас своих…

Гильдовский достал из кармана кусачки и, взяв провод, хотел перехватить.

– Что вы! Что вы! – закричал Шевердин, вырывая круг. – Так вы провод попортите и кусачки ваши!

Он осторожно нажал несколько раз в одном месте. Переломил провод и подал нам, а остальной круг связал и положил под кровать. Вышли в поле. Линия идет по горам – кабельная. Гильдовский подпрыгнул и перервал кабель.

– Батюшки! – заорал Шевердин. – Нарушены провесы, нарушены провесы!

Гильдовский удивленно смотрел на него, он иначе никогда не обращался с линией.

– Как нарушены провесы? – спросил он.

– У меня по уставу стрела провеса 15 градусов, но я по своим соображениям…

– Где там нам уставы знать! – перебил его Гильдовский, включая аппарат. – На позиции приходится не по уставу, а по катехизису работать…

Повалили один столб и наконец нашли внутренний порыв. Исправили. Поставили столб. Гильдовский засыпал его землей и притоптал ногами.

– Батюшки! Батюшки! – застонал Шевердин. – Разве так – слушайте! – обратился он к толпе любопытных мальчишек. – Вы двое принесите мелких камней, вы двое покрупней, а вы еще крупней!

Через минуту у наших ног лежала куча камней всех сортов. Шевердин выбрал самые маленькие и бережно (как яйца вокруг зеленой горки на пасхальном столе) уложил их вокруг столба, пристукнул их большим камнем, затем сверху наложил больших камней, а сверху привалил большими камнями.

– Вот как надо! – сказал он, вставая. – Я так всю линию построил до правительственных столбов!

Пошли к дому. Шевердин доволен, что линия работает.

– Знаете что, – говорил он, – у меня есть лошадь, на которой я езжу по линии, но я на ней дальше пяти верст не езжу, не могу же бросить на произвол судьбы аппарат! – резонно добавляет он.

– Да вот порыв у вас под боком, – хотел сказать «под носом» Гильдовский, – и вы не исправили?!

– Голубчик! – похлопал по плечу его Шевердин. – Я предполагал, что порыв дальше, я проехал пять верст, а поверочного аппарата у меня нет, а не могу же я ехать дальше, ведь у меня… – И он опять заговорил об аппарате и об ответственности.

Мы садились на подводу, распрощавшись с Шевердиным, и, когда подвода тронулась со двора, из раскрытого окна послышалось:

– Морская? Ради бога, примите три телефонограммы. На море замечено…

20 мая. Сегодня исправлял линию на Керчь. Ветер повалил шесты. Шесты сосновые, легкие, а провод повесили телеграфный, железный. Шесты переломались. Утром один телефонист позвонил Шевердину, позвонил так, как на пожар.

– Ой! Ой! – послышалось в трубке. – Тише! У меня трехполюсный аппарат, слабый!

24 мая. В Катерлез пришел 52-й Виленский полк, он все время стоял на позиции у Сивашей. Наш полк вливается в него[121]. Начальник команды поручик Таунберг. Командир полка виленец полковник Подгорный[122]. Таунберг гордый и недоступный. Одевается с иголочки. Белоручка. Пьет три раза в день какао, болеет и солдатам только говорит: «Пхи!» – презрительно сжимая губы. Два солдата-виленца Бойер лет 15 и другой старый солдат, – его ближайшие друзья. Фельдфебель команды еврей Зак – виленец. Поручик Лебедев назначен заведующим информацией в команде. Теперь в команде человек 18 офицеров и человек 30 солдат. Имущества целый обоз. Мастерская разворачивает свою деятельность. Алексеевцы страшно недовольны этим, особенно старые офицеры. Они говорят: если виленцы прикажут одеть их форму, они уйдут на позицию в другие части. Бывший командир нашего полка полковник Бузун также недоволен.

24 мая. Высадка Слащева[123].