Соляра, копоть, дым, вездесущая вакса, плохой табак повсюду, постоянно подпаливаемые хвосты камыша у ПХД, неизменная капуста из банок с как-бы щами, три раза пользуемое дешёвое подсолнечное масло, пыль и нагретый солнцем брезент палаток, он же промокший от мороси с дождём, сухая выветриваемая земля и жирная грязь, пот, давно не стиранные портянки и ухайдаканные кирзачи, сырые тулупы и щепа с опилками, разгорячённый металл двуручных пил и звонко вбиваемых топоров, резина почти лысых рубчатых высоких покрышек и едкая бензиновая вонь, подгоревшая каша столовки и склизкая пена хозяйственного мыла субботних бань, горячая влага вошебойки и стойкий аптечный запах вагончика медпункта, выщербленный бетон коровника и горьковатый запах остатков полыни, остатки кем-то забытого куска хлеба на печке и пробирающая свежая масляная краска пожарного щита, нагревшийся пластик старенького мафона у старшин и цевья с прикладом ствола, ждущего на бруствере ячейки одиночного поста закемарившего рейнджера, почти краснокнижный аромат «Ростова» с парного дальнего поста и праздника живота от картофана проставляющегося кэпа, недавно бывшего старлеем, смешанный с так себе водочным духом и палёным коньяком на розлив.

Так пахла жизнь, до этого виденная сотни раз на День Победы в фильмах о поющей эскадрилье, истории экипажа самоходки в целом и Сани Малешкина в частности, рассказе про Микеле Плачидо, из комиссара Каттани перекинувшегося в майора спецназа Бандуру, умиравшего под горячим солнцем Афгана и даже немного из отголосков «да при штабе отсиделся» с улыбкой Брата.

Так пахла молодость и юность чуть меньше, чем тысячи людей, служивших службу на ТГ-6 и всех её заставах.

Так пахла ещё не начавшаяся новая кавказская война.

Данилыч с Романычем

— Я б сейчас покурил Харлей-дэвидсон…

Они здорово подобрались друг к другу. Прям стали не разлей вода, два рядовых призыва весны девяносто седьмого года, один сразу служивший в БОНе, второй — переведённый с конвойного. Один был Данилов, второй точно не Романов, но папу у него звали Ромой.

Романыч знатно уважал сигареты с лейблом американского мото-концерна. У меня до армейки имелся блок, пустой, в нём хранились какие-то детские вкладыши, картинки-переводилки и даже остатки коллекции марок. Не моих, дядькиных, мне не хватало усидчивости с желанием на альбомы и остальное. А сами сиги не курил, предпочитая «Пётр Первый».

— Художник, а чего там с конвойщиками ваще?

Иван живо интересовался темой переведённых, Вася, дебильновато-обычно приоткрыв рот, смотрел ему в рот, Серику скучалось, Джут вообще спал. Иван изучал обстановку в батальоне, рационально предполагая конкуренцию со стороны явно охуевших конвойных из Приморско-Ахтарска, поступивших в полк перед нашей отправкой.

— Да чего? Ничего. Один типа крутой, Слон погоняла.

— Слон?

— Слон.

Со Слоном они потом скорешились, на короткое время создав крохотную ОПГ формата первых парней в роте и укатили на дембель. Лихие времена рождают лихих людей, Иван со Слоном хорошо махали бы вместе кистенями где-то в густых лесах и не на прямоезжих дорогах. Армия конца двадцатого века им такого не дала.

Отрыжка от конвойщиков началась точно как мы приехали с первого Дага. Сейчас, в стылой палатке, никто не подозревал о понятиях с распальцовками, ждущих через пару-тройку месяцев, о зоновских чётках, платках с сине-шариковыми Богородицами, о жутчайшей стрёмности с почти зашкваром на обычное мытьё полов, о делении нашего же призыва, не поехавшего служить по-настоящему, о делении едва ли не до пресловутых петухов, мужиков и блатных.

Всё оно ждало впереди, только никто о таком не подозревал.

Данилыч приехал на Первомайку вместе с пятёркой нашего призыва, старшиной-контрактником и начавшимися заморозками. Данилыч смотрелся крутым перцем, длинный, широкоплечий и поплёвывающий через зубы.

— Ну и говно, — сказал он, рассматривая дырявый верх палатки, — ебать-колотить, просто.

— А у вас лучше было, что ли? — Иван подёргал верхней губой, рассматривая вновь прибывшего как глиста в скафандре: презрительно, неодобрительно и с лёгким оттенком недоумения.

Мол, чо за хуйня, откуда взялась и почему такая наглая?

— У нас другое было, — уклончиво сказал вновь прибывший, — своё.

«Своё» прорезалось в полку на их дембель. Пацаны два-семь и один-восемь не успели опаскудиться, не замарались в дерьме, густо приправленном понятиями, типа блатной феней и прочей хуйнёй, а эти сами себе не изменяли, пусть оно и мешалось как-то совершенно непонятно.

— Художник, — меня кто-то будил, а я не хотел просыпаться. Да куда, когда тебе в голову забрались женские руки, ноги, живот, спина, ниже спины и…

— Ну?

— Есть с фильтром?

Гафур смотрел собачье-печально, впрочем, так он выглядел всегда. Есть лица, смахивающие на зверей из мультфильмов. Весёлый гоп-наркоман Васёк из моего же недавно прошлого крайне смахивал на мыша из «Ну, погоди!», и не на белого или серого, а на обоих сразу, случается же такое.

— Нету.