И никого не интересовала моя персона, такая важная и такая нужная, что из-за неё кто-то приехал с самой Махачкалы.

— Сейчас могу с села сделать звонок в наше МВД и ты уедешь со мной, станешь служить в махачкалинском ментбате. Первое время поживёшь у нас, в казарму будешь приходить в понедельник, потом сниму квартиру. Мама с сестрой приедут.

Ему верилось и даже не сомневалось. СССР и воспитание сделали своё дело, у двух взрослых людей не срослось в студенчестве, но мне-то оно уж точно оказалось лучше, иначе меня бы и не было. А сейчас передо мной стояло прямое доказательство нержавеюще-старой любви. Ну, либо уважения с дружбой, если такие случаются у женщин с мужчинами.

— Поешь, покури, подумай, — Али кивнул и отошёл к своим. — Время есть.

Курить начал в одиннадцатом классе, как закончился мой баскет. Девяностые, наши лёгкие и сигареты оказались созданы друг для друга, покурить — ровно палец об асфальт. В Усмани с Ельцом делали убожищную «приму», выделявшуюся даже на общем фоне сигарет овальных без фильтра. Красно-белый пацанский LM дымился намного лучше, отдавая подзабытой гражданской, цивилизацией и вторым шансом. Первым стал клуб, оставшийся в Красе со своими кинопоказами, матрацем за шкафом, плакатами и загасами.

С углового ближнего поста смотрел кто-то из пацанов, за караулкой звонко загоняли кувалдой остаток топора, раскалывая на поленья очередную монстро-корягу, на кухне чадило-дымило соляркой в форсунках, готовя гороховый пустой суп, гороховое жидкое пюре и несладкий компот из треклятых сушек. За складом жратвы трое пацанов делали саманные кирпичи, шестая рота копала себе новые ячейки, автопарк рычал ремонтировавшимся движком Токаревского 131-го.

Синела едва заметная граница гор, зелено-красно-белый флаг так и желал улететь от блокпоста на чужой земле. Село Первомайское едва уловимо гудело, живя само по себе и стараясь не замечать старый коровник, где мне уже прожилось целый месяц с половиной.

А ещё, гулко и сильно, под ветром, хлопнул брезент какой-то палатки. Серо-низкое небо разродилось какой-то стремноватой мелкой крупой, тающей едва долетев к земле и только ветер не сдавался, залезая под бушлат всё нахальнее. Муэдзин пока не пел.

— Я останусь, — сказал кто-то за меня, — спасибо.

— Маме напиши, — посоветовал Али, — возьми тетрадку и ручку. Не забудь забрать всё из багажника.

Отцы-командиры и старшие товарищи не позволили мне забыть хотя бы что-то, хотя водка к нам само собой не попала. Магарыч из девятнадцати оставшихся ноль-пять оказался хорошим, где-то неделю нас особо не гоняли. Блок LM рыжий затусовал куда-то в нужное место, ещё один у меня расстреляли, «Конгресс» ушел в пользу старшин с прапорщиками, Серик в полной мере насладился балабасом, лишь Иван злился из-за не случившегося водья.

— Дурак ты, Художник, — сказал товарищ-слон Ким, — умный, вроде, а дурак. На кой ляд ты остался?

А ничего и не ответил. Такой вот дурень, кусок тупого мяса, как ещё-то? Зато со своими.

Запахи

У каждого дела запах особый, бла-бла-бла, кто там пахнет кремом и сдобой, а в конце — только бездельник пахнет никак. Джанни Родари, все дела. Мы были запахами несколько месяцев назад, только нырнув в дурную кухню армейки девяностых. Сейчас нас звали духами и это правда. И нас, духов, окружали запахи.

Застава пахла десятками основных и сотней второстепенных оттенков военно-полевой жизни. Они проникали повсюду, неуловимые и осязаемые, воздушные и цементно-стальные, выветривающиеся сквозняком и остающиеся навсегда. В памяти, само собой, только кто тогда думал об этом?

— И как вы тут дышите? — спросил кто-то из дивизии, зайдя в караулку. — Не проветриваете?

Смешнее случилось только во втором Даге, когда комдив ласково поинтересовался:

— Вкусно кормят, сынки?

— Да говно, — сказал Фрол, — попробуете?

Комдив попробовал. Потом стоял ор, беготня, бачки с офицерки и все дела. Через пару дней всё вернулось на круги своя, точка и ша, хули.