Оно же и правильно, если разбираться. Воздух свежий — раз, на глаза никому лишнему лишний раз не попадёшься — два, ну и, если совсем разбираться, так хотя бы не будешь слушать эту дурость, включаемую снова и снова — три:

— И сказал ты мне, и сказал ты мне…

— Пацаны, есть курить? Оставишь, Федь? Задрочил старшина, снова иди крась каптёрку…

— У меня дома «волжана», двадцать четвёртая, батёк её сам делает, движок с места — раз и полетели, чуть притопил и хоть девятину, хоть форда уделает. Дай прикурить, Закир.

— Задрочил Бес, в рот-компот, хули доёбывается, гондон, блядь, сука конченая, пиздец.

— А чего ему от тебя надо?

— Хорош маму терять, Священник, ты в армии или как? Чё не хочу, чё, бля, не хочу? Хули ты мне трёшь, охуярок? Тебе сказали иди говно в сортире лопатой убирай, иди убирай!

— Наш кэп в первую Чечню ночью уходил с ножом и приходил с отрезанными ушами на шнурке, как в «Универсальном солдате», прикинь! Кто пиздит? Слышь, за базар ответишь? Чё, блядь, слышь, сюда иди, тебе говорю, пошли выйдем, ёпта.

— Прямо напротив нас стоят два Т-72У, пацаны. Ну, как напротив? В каком-то Очко-Вартане, в душе не ебу, как правильно. Такая херня.

— Художник, ты куда собрался?

— Больше не приду, больше не приду…

Иногда накатывало и хотелось уйти, куда глаза глядят. Натали пела дальше, про морскую черепашку по имени Наташка, с очками из Китая, так вот…

Когда кассета доходила до истинно еретической версии Цоевской «звезды по имени Солнце», деваться становилось вообще некуда. Беда, прямо, знал бы Цой, знал бы… Даже если бы не про выверт Натали, а о том, сколько под переборы наших так себе балалаешников, не в так не в лад, заводилось:

— Группа крови — на рукаве

Мой порядковый номер — на рукаве

Никто и никогда не носил группу крови на рукаве. Нашивки «А(II) Rh-» нашивали поверх нагрудных карманов. Группу крови гравировали на жетонах, вписывали вместе с личными данными на бумажки «смертников» в разных карманах, или, нарушая Устав, кололи вместе с разорванным патроном и колючкой по грудаку.

Цой собирал слова своих странных песен странновато легко, как умелая мастерица плетёт бисерные феньки. Его песни, порой непонятные, порой глубокие, лаконичные и поэтичные, кажется будут с нами вечно. Мы, дети своего времени, росли с ними и слышали их постоянно, пели вживую, даже не умея петь

Двадцать пять процентов репертуара ребятишек с гитарами, котами воющих по ночам во дворах и детских садах, двадцать пять процентов точно состояли из «Кино». Остальные оказывались разными, мешая между собой шансон и русские-народные-блатные-хороводные, армейские «Ковыляй потихонечку» и «Сбивая черным сапогом с травы прозрачную росу», временами разбавляя их «Ангельской пылью» с зоновской как-бы романтикой.

Но двадцать пять процентов точно принадлежали именно Цою. И потому Виктор Цой на есть настоящий герой русской музыки. Многие ли вспомнят Талькова, Башлачева или Янку? А сколько точно знает, чем продолжить:

— Дом стоит, свет горит…

А вот Натали, надо же, спела про Звезду по имени Солнце. А до юбилейного концерта памяти Виктора оставалось столько же, сколько до дембеля, вот ведь.

Треск полешек и сказка

Полешки занимались не сразу. Частенько огонь печек раздували солярой через самопальную кочергу из кроватного прута. Прут имел дырку по всей длине и через неё дизель под давлением шёл в топку. Каким давлением? Щёчным, елы-палы, каким ещё то? Истопники умели в форсунку собственными ртами, честь и хвала пацанам.

У нас топил Рыжий, парень рукастый, головастый, деревенский и шаристый. Рыжий стал истопником и его как-то совершенно не назначали в караулы, и никто не стремился его там видеть. Рыжий вовсю был полезным тут, в распалаге, умело исполняя всякое озадаченное дерьмо от свежеиспечённых дедов, ждущих стодневку и пользовался почётом с уважением.

Рыжий топил с душой, сушил сырые поленья ещё душевнее и к приходу роты с промозглой осенней стылой дряни, называемой тут погодой, он старался прогреть палатку по максимуму. Он даже смог не отдать никому последнюю выжившую табуретку, не спалённую 2-96 в самом начале выезда, когда летние дагестанские ночи вдруг оказались весьма холодными.

Вот и сейчас Рыжий сидел у печки, сведя ноги вместе, держа между ними кочергу и чуть сутулясь. Длинноносое лицо и веснушки, рыжий ёжик на башке, сонные и всевидящие глаза, филин, ждущий вылета куропаток, ёпта, не иначе.

— Им шакалам всегда хорошо, истопника назначили, хавчик если надо — принесут, водки привезли и бухают, суки, постоянно, нас дрочат и сами ни хера не делают, уёбки, бля…

Вася бубнил так нудно, что от его трындежа три раза чуть не свернул челюсть, едва не впав в здоровый крепкий сон. Товарищи сержанты изволили устать от службы, хотя тот самый Василий гасился караул через караул, мол, вон сержанты пришли, пусть и ходят, а я устал, год с хуем отслужил, понимать надо, давать почёт с уважением и никаких гвоздей.