Читаем Для Гадо. Побег полностью

— А ты думала кто, мы, что ли?! Уголовники — народ незатейливый и глупый, пока не потратит всё до копья, не угомонится. Не все, но в целом так. Чтобы убирать банкиров, деловых и таких, как Листьев, нужны информация, опыт, терпение, деньги, связи, организованность, ум, дисциплина! Убирать с концами, заметь, ква-ли-фи-ци-рованно, так сказать. Неужели ты веришь, что простые уголовники обладают всем тем, что я перечислил?! Если среди нас и есть таковые, то их раз-два и обчелся. Их, милая, самих отстреливают, как бешеных собак, и прячут в тюрьмы. А вообще, честный вор обречен на пожизненную тюрьму. На воле он только в гостях. Ты еще слишком молода, веришь прессе и телевизионным заказным «сказкам», а для нас, меня и его, уже идет только повторение пройденного и совсем ничего нового. Увы, — развел я руками.

Ей, конечно, были интересны мои циничные рассуждения вслух, я видел это, однако, как и всякий нормальный человек, она не принимала зверств, убийств и всего того жуткого, чем так богат преступный мир. «Все, что угодно, только без крови!» — примерно так думала Света, и я её понимал. Любить кровь действительно невозможно, но как без нее обойтись, если ты видишь вокруг себя десятки и тысячи «чистеньких» людоедов, типа бывших коммунистов, уничтоживших за семьдесят лет больше людей, чем все уголовники, вместе взятые! Эти козлы умудрились «сорваться с противня» вчистую, и почти никто из них не попал под суд. В то время когда сами они судили беспошаднейше и жестоко даже за пачку дешевого маргарина, даже за снятое с веревки белье!

Умом тут ничего не постичь, ибо не каждое столетие так оболванивают народы, не каждое. Я не мог и не хотел им ничего прощать, я жаждал настоящей стопроцентной мести, как тысячи моих собратьев, заживо гниющих в карцерах и крытых. Пусть эти педерасты простят нас, пусть! Прощение не может быть однобоким, как того пожелал какой-то президент.

Всего этого я не стал говорить ей, зачем? Она не пережила того, что испытал я, ее муки и прозрения еще впереди.

— Но ведь и вы, пусть не вы лично, а те, что сидят в лагерях, тоже убивали, — не сдавалась Света. — Там же не одни мошенники и воры находятся. Что, все врут или я чего-то не понимаю? — произнесла она без укора и осуждения, но достаточно веско.

— Да нет, почему же. Сидят… И убивали… Кто из-за денег, а кто по дурости, из принципа, — согласился я с ней. — Мир полон всяких мерзостей, но так было всегда, Света. Люди борются и выживают как могут, вот и всё.

— Приятного мало. Особенно когда это касается тебя лично, и совсем не до философских рассуждений.

— Да, мало, но так уж все устроено. Так распорядился сам Господь, а не мы. Чтобы не болеть, нужны болезни, чтобы человечество имело сострадание, очевидно, нужны звери. Тут — чистая диалектика, если ты знакома с ней. Не в воле человека…

— Знакома. А вы что, имеете образование?

— Лагерное, — вставил Гадо. — Когда дают фунт хлеба в сутки и полный «голяк», думается похлеще, чем на кафедре! Не слушай его, а то сама возьмешься за автомат. Он такой. — Гадо повернулся ко мне. — Не та тема, Кот! Давай-ка поговорим о деле… Время идёт, не забывай.

Дело… Как мне осточертели эти вечные дела! Первая женщина на воле, а я не имею права даже поговорить с ней как следует!

Но он был прав, разговоры не улучшат наше положение. Как меня еще не узнали на базаре?! Может, потому, что я был один, с гаечным ключом в руках? А может, и узнал кто, как знать. Скорее всего, нет, вряд ли. Дерзость всегда вознаграждается. Всегда!

Мы перевели разговор на другое. Стали подробно расспрашивать Свету о городе…

Гадо пошёл в комнату, порылся в ящиках хозяина и вскоре вернулся оттуда с листом чистой бумаги и ручкой.

— На, изобрази здесь, как можешь, выходы к лесу и на всякий случай запиши названия поселков, — сказал он, обращаясь к ней, и протянул лист с ручкой.

Света приняла бумагу, хотела было что-то чертить, но тут же подняла голову от стола.

— Слушайте! Зачем что-то изображать?! — воскликнула она. — У меня дома есть настоящая карта, ещё со школы осталась. И атлас, и карта области, честное слово!

— И что?

— Я могу принести…

— Не морочь голову. Нам нельзя выходить отсюда и светиться лишний раз. Или ты не понимаешь?

Гадо прищурил свои азиатские глазенки и прожег ими Свету. Та стушевалась.

— Я хотела как лучше. Мне вас жаль. Неужели вы думаете, я убегу или продам вас? — искренно сказала она. — Что это мне даст? Вы не сделали мне ничего плохого. А ведь могли…

— Дело не в этом! Соседи… лучше вообще не открывать. Я впустил тебя только потому, что через стенку все слышно. Ты же точно знала, что в квартире кто-то есть, — пояснил Гадо.

— Но ведь на этаже — четыре квартиры. Могла прийти вовсе не я.

— Догадался, что ты. Толя говорил нам…

— Да, я слышала шум, конечно. Я бы здорово удивилась, если бы мне никто не открыл, действительно, — кивнула Света. — Но что же делать?

— Как что? Рисуй! Тебе за твою «помощь» и пару лет могут припаять, к слову. Не думала? — лукаво усмехнулся Гадо.

— За что?

— За соучастие, дорогая. За недоносительство и прочее.