Однако такой подход к народным игрушкам обычно не был направлен на возвращение к мифическому прошлому. Скорее, игрушки были призваны задокументировать и сохранить потерянную к тому моменту деревенскую сторону русской жизни. В начале советской эпохи кустарными промыслами продолжала заниматься совсем малая часть советского крестьянства. Тем временем план первой пятилетки взваливал на крестьянские массы невыполнимые нормативы поставки зерна, которые постоянно росли по мере того, как государству требовалось все больше средств на индустриализацию. Хотя экспорт кустарных товаров и давал какой-то приток капитала, государству требовалось возложить на плечи многомиллионного крестьянства еще больший груз изнурительного труда, ввести еще более эффективные способы обработки земли, чтобы любым способом увеличить объемы экспорта зерна. Большинство оставшихся в деревне крестьян стали сельскохозяйственными работниками, подконтрольными государству. Процесс коллективизации сельского хозяйства был крайне важен на пути к коммунизму, но он сопровождался массовыми протестами, депортациями и повсеместным голодом, который привел к гибели миллионов.

Мы можем полностью осознать эти трагедии, лишь оглядываясь назад. В период коллективизации у советских горожан было мало возможностей узнавать о положении и бедствиях крестьян. Успешное осуществление жестокой сельскохозяйственной реформы во многом связано с тем, что эксплуататорскую политику властей по отношению к деревне поддерживали горожане. Сама суть крестьянской идентичности выставлялась в таком свете, чтобы обосновать потребность крестьянства в жестком руководстве. Городские жители получали информацию о якобы подлинной культуре крестьян через выставки, публикации и детские книжки, изображающие народное искусство. Для этой цели также прекрасно подходили игрушки.

Итак, народное искусство стали отождествлять с объектами, предназначавшимися детям, а народные мастера теперь ассоциировались с атрибутами, которые закрепились в культуре за потребителями игрушек: простодушие, наивность, необразованность. В силу «архаичной иллюзии» возникло представление, что крестьянину свойственны дикие и первобытные побуждения детского ума. Казалось бы, простое, «примитивное» состояние народных умельцев будто бы давало основание идентифицировать их с детьми: если следовать этой логике, им было легче создавать игрушки, нравящиеся детям. Подобно тому как советская система воспитания ребенка взращивала образцовых товарищей для светлого советского будущего, новая система коллективного хозяйства должна была воспитать и изменить массы крестьянских работников: из невежественных, застрявших в прошлом, инфантильных приверженцев старой системы превратить их в просвещенных энтузиастов и строителей светлого будущего.

<p>Валентина Боретти</p><p>14. «ПРАВИЛЬНАЯ» ИГРУШКА</p><p>ПОИСКИ НОВОЙ КИТАЙСКОЙ ИГРУШКИ В ПЕРИОД 1910–1960 ГОДОВ</p>

Идея о том, что XX век — «век ребенка», в Китае тоже была очень популярна[796] — настолько, что его даже объявили веком игрушки[797]. Ведь именно тогда «эксперты» Китая работали над созданием новой, «правильной» китайской игрушки, которая воспитает «новых детей» — будь то «новые граждане» Китайской Республики или «последователи» Китайской коммунистической революции. В этом смысле Китай следовал общей международной тенденции структурирования детского досуга.

В этой статье я собираюсь исследовать нормативный дискурс «правильной новой игрушки» от момента его зарождения до начала 1960-х годов. В частности, я остановлюсь на проблемах традиции, идентичности и национального возрождения и попытаюсь установить, удалось ли двум разным самопровозглашенным дискурсивным режимам — республиканской эпохи и эпохи коммунизма — создать отличные друг от друга новые игрушки.

С начала XX века эксперты выступали за национальное производство «правильных» «новых» игрушек. В эпоху Республики «научные», разборные игрушки воплощали китайскую подвижность — в противовес инертности, символами которой стали старые традиционные игрушки. Детей поощряли играть теми игрушками, которые считались современными (кубики, мячи, куклы, машинки), хотя некоторые из них к этому моменту существовали уже веками. И те же самые игрушки стали рекомендовать детям в эпоху коммунизма, когда «народные игрушки были реабилитированы» как проявление творчества народных масс. В конечном счете невозможно уловить, в чем на самом деле заключалась новизна, а также «китайскость» или «зарубежность» «правильных игрушек». Эти определения китайские эксперты свободно приписывали игрушкам, руководствуясь своими скрытыми целями.