Читаем Диоген полностью

Ломались узкие полисные рамки, и без того уже расшатанные. Если греческая культура прежних эпох была полисной по своему характеру, то в период эллинизма впервые можно говорить о складывании мировой культуры. Тогда-то на смену полисному коллективизму в образованных слоях общества окончательно и пришел космополитизм — ощущение себя гражданами не «малой родины», полиса, а всего мира, «космоса». В тесной связи с космополитизмом стоял резкий рост индивидуализма. Во всех сферах культурного творчества — будь то религия, философия, литература, искусство — во главу угла теперь ставилась не община граждан, а отдельная личность «как она есть», со своими чаяниями и эмоциями.

Безусловно, и космополитизм, и индивидуализм не впервые проявились в эллинистическое время. Эти ментальные тенденции дали о себе знать еще в IV в. до н. э., в период кризиса классического полиса. Но тогда они были достоянием узкого круга интеллектуальной элиты (да и то не всей, а лишь некоторых ее представителей), а в новых условиях стали частью преобладающего мироощущения. Среди интеллектуалов, о которых идет речь, — космополитов и индивидуалистов, — Диоген выступил первым или одним из первых. О его вящем индивидуализме неоднократно говорилось выше, а теперь речь идет о космополитизме. Снова перед нами доказательство того, что киники с их проповедью были не выразителями классического идеала, а предтечами грядущих реалий, для которых во времена нашего героя активно готовилась почва. И сам он был среди тех, кто ее готовил.

Дело у Диогена, как всегда, шло рука об руку со словом. Хотя он и обосновался в Афинах (так уж повелось, что именно в этом городе было наибольшее количество философов — и своих, и приезжих), он постоянно покидал их, перемещался по Греции. В источниках зафиксированы случаи посещения им самых разнообразных мест. Выше упоминалось о том, что он бывал в Спарте и, пожалуй, только для этого полиса находил какие-то добрые слова, в частности, сравнивая его с мужской половиной дома, а Афины — с женской. Удивляться этому не приходится: быт спартанцев, ходивших в рваных плащах (и гордившихся этим), питавшихся каким-то отвратительным варевом, больше всего напоминал кинический образ жизни.

Об остальных городах, где ему довелось оказаться, Диоген отзывался куда более пренебрежительно. «Видя, что в Мегарах овцы ходят в кожаных попонах, а дети бегают голыми, он сказал: «Лучше быть у мегарца бараном, чем сыном» (Диоген Лаэртский. VI. 41). «Придя в Минд и увидев, что ворота в городе огромные, а сам город маленький, он сказал: «Граждане Минда, запирайте ворота, чтобы ваш город не убежал» (Диоген Лаэртский. VI. 57).

Снова и снова любой повод используется для демонстрации диогеновского насмешливого остроумия. Относительно Мегар необходимо пояснение: этот полис в экономической сфере специализировался на разведении овец особой тонкорунной породы^{111}. Нежная и мягкая мегарская шерсть пользовалась большим спросом в Греции. Потому-то жители Мегар и надевали на овец попоны, чтобы защищать их от колючек, когда они пасутся.

То, что Диоген оказался в Мегарах, — вполне естественно: этот город находился как раз между Афинами и Коринфом, с которыми, как мы знаем, великий киник преимущественно ассоциировался, и их никак нельзя было миновать по пути от одного из этих пунктов до другого, в какую бы сторону ни идти. Менее очевидны мотивы для визита в далекий Минд — маленький греческий городок на юго-западе Малой Азии: чтобы попасть туда, нужно было переплыть Эгейское море. Похоже, наш герой, помимо прочего, просто любил путешествовать.

«Возвращаясь из Олимпии, на вопрос, много ли там было народу, он ответил: «Народу много, а людей немного»… Говорят, что когда Фрина посвятила в Дельфы золотую статую Афродиты, он написал на ней: «От невоздержности эллинов» (Диоген Лаэртский. VI. 60).

Таким образом, появлялся Диоген и в двух крупнейших религиозных центрах общегреческого значения, упомянутых в данной цитате. Олимпия со своим святилищем Зевса была знаменита прежде всего проводившимися там Олимпийскими играми, на которые раз в четыре года стекались колоссальные толпы зрителей; как ясно из контекста, именно по этому поводу пришел туда и синопский изгнанник. Дельфы же уже упоминались в связи с тамошним оракулом Аполлона. Этот священный город служил как для других греческих государств, так и для частных лиц местом, куда они престижа ради отправляли богатые приношения. Упомянутая тут Фрина была самой знаменитой афинской гетерой (конечно, скандально знаменитой), красавицей из красавиц.