– Куда вы пойдете? – спросил он.

– Вернусь в Лондон, в музей. Найду кого-то еще, кто сделает жизнь более терпимой.

– Вы… я напишу им и расскажу все, что вы сделали с Диной.

– Нет, ты этого не сделаешь, – хихикнула она, забираясь на велосипед Дины, который он по глупости предложил ей забрать. – Я заставлю музей сообщить о ней в полицию. Я та, кому они доверяют, а Дина не более чем обуза. Твоя тетка будет числиться в каждом списке и никогда не сможет вернуться назад. Что до тебя – ты просто слабак. Испуганный жалкий мальчишка, и всегда будешь таким – это в твоих глазах.

Она села на велосипед и укатила, и ему невыносимо было смотреть ей вслед, невыносимо видеть ее на велосипеде, на котором Дина каталась по окрестностям – вывернутые при езде колени и развевающиеся волосы, из-за которых ее мгновенно узнавали.

Где ты сейчас? Куда ты пропала? Почему ты оставила меня?

Позднее он пойдет к семье преподобного Гоуджа и спросит, может ли он остаться с ними. Они позаботятся, чтобы он не голодал, проследят, чтобы в безопасности вернулся в школу. Они позаботятся о нем, хотя у них немало и других обязательств, как и у всех остальных.

Оглядев пустую темную комнату со смятым махровым покрывалом розового цвета, Тони поймет, что теперь он совсем один. Той ночью он повзрослеет-но повзрослеет неправильно, и всю оставшуюся жизнь будет пытаться искупить, исправить то, что сделал. Он никому не скажет об этом, поэтому никто не скажет ему, что он не виноват – что он хороший человек, заслуживающий счастья.

Глава 36

Пятнадцать лет спустя

1958 год

Она говорила, что не любит быструю езду – но он видел, как она задерживает дыхание – нет, не от страха, а от восхищения, – когда, не сбавляя газа, вписывался в повороты. Своими маленькими руками в кораллового цвета перчатках она хваталась за кремовую обивку салона его новенького «Остина», пока он на огромной скорости преодолевал узенькие улочки Уэрема, лишь изредка отрываясь от руля, чтобы с улыбкой коснуться ее бедра.

– Я хочу, чтобы тебе это нравилось так же, как и мне, – говорил он.

Он не в первый раз произносил эти слова, но теперь ему казалось, что они звучат искренне.

Алтее Морэй исполнилось девятнадцать – на десять лет меньше, чем ему, и Тони нравилась ее юность. Она была ребенком войны и едва помнила что-то, кроме постоянного холода и национального дня банана в 1946 году, в который каждый ребенок в Великобритании получил по банану. Ее первые отчетливые воспоминания относились к Фестивалю Британии[239], проходившему семь лет назад. Ради него она приехала в Лондон со всей семьей. Она часто говорила про него, словно подкрепляла этим свою квалификацию светской дамы, чем вызывала у Тони особое умиление.

Алтея родилась в Шотландии, а в Лондоне пробыла всего полгода. Она училась в Королевской центральной школе сценической речи и драматического искусства и жила в хостеле в Марилебон, деля комнату с несколькими соседками. Она никогда не бывала в Дорсете, никогда не слышала про Энтони Уайлда, ничего не знала про его роль в «Гамлете» и посему восхищения не испытывала.

– Я сыграл в ней восемь лет назад, и критики хорошо приняли пьесу. Оказался в нужное время в нужном месте. Такая вот штука, – объяснил он ей за ужином, разбавив рассказ толикой самоуничижения и неловкости: он знал, что умеет не переборщить с ними, чтобы не вызвать тошноту, и в то же время показать себя кротким человеком, скромно принимающим восторженное внимание публики.

– Да, но тогда я сидела в Дамфрисшире[240] и поэтому вряд ли могла знать о постановке, – сказала она, смеясь. – Кто приходил на тебя смотреть? Мэрилин Монро? Марио Ланца[241]?

Он не мог напрямую заявить ей, что она непременно должна была слышать про него: ведь критик написал целую книгу и про его игру, и про саму постановку – сокращенную версию пьесы, где все актеры носили черное, а единственной декорацией служила огромная, изогнутая, частично ржавая, частично позолоченная металлическая конструкция, призванная изображать Эльсинор – наполовину тюрьма, наполовину птичья клетка. Марио Ланца действительно приходил, а еще Оливер и Денни Кэй, а также Вивьен Ли, приславшая ему впоследствии необычайно милую записку. Для того чтобы сдержать толпу, пришлось задействовать полицию. Новость об этом попала на первую страницу «Ивнинг ньюс», а один полицейский сказал Тони, что не видел настолько экзальтированной публики с самых похорон Айвора Новелло[242].

– Ты должна была слышать о постановке, потому что она имела успех. Нас почтила присутствием даже принцесса Маргарет… Ну да ладно. Я, наверное, выгляжу ужасно нескромно с такими рассказами, – сказал Тони, будто бы сдавшись, и поцеловал ее руку. – Ты просто дитя.

– Несомненно, я была им, когда ты играл Гамлета. – Ее глаза сверкнули. – Скажи мне, она была очень красива?

Алтея была поглощена собой, но не чуждалась самоиронии, что ему нравилось – в этой черте он узнавал себя.

Их познакомил в клубе «Феникс» Берти Хоар, смутьян и бедокур.