Элисон открыла рот, но не смогла выговорить ни слова. Джексон Уэллс, прекрасно выглядящий и улыбающийся, стоял между двумя милыми, хорошо одетыми женщинами и ждал, когда я завершу взаимные представления.

— Элисон Висборо, — сказал я.

Сияющее лицо Джексона Уэллса помрачнело. Он произнес, как будто выплюнул:

— Ее дочь!

— Видите, — обратился я к Элисон, — Джексон Уэллс почти так же ненавидит вашу мать, как она ненавидит его. В реальной жизни они никоим образом не могли бы вступить в любовную связь. Люди в этом фильме — не они.

Элисон стояла, словно онемев. Я взял ее под руку и повел прочь.

— Ваша мать, — говорил я, — сама себя доводит до болезни. Убедите ее не обращать внимания на то, что мы делаем. Заставьте ее заинтересоваться чем-то другим и не давайте ей увидеть завершенный фильм. Поверьте, что я и не думал неуважительно относиться ни к ней, ни к памяти вашего отца. Я делаю картину о вымышленных людях. Я сочувствую вашей матери, но она не сможет остановить съемки этого фильма.

К Элисон наконец-то вернулся голос.

— Вы безжалостны, — сказала она.

— Так может показаться. Однако я так же уважаю вас, мисс Висборо, как уважает вас Говард. Я уважаю ваш здравый смысл и верность памяти отца. Я сожалею о том, что вызвал ваш гнев, но я не могу устранить его причину. Я должен предупредить вас, что Сиббер в фильме отнюдь не приятный человек. И все, что я могу сказать, — это вновь повторить просьбу не отождествлять его с вашим отцом.

— Говард отождествляет!

— Говард описал Сиббера как хорошего человека, лишенного сильных эмоций. В этом нет ни конфликта, ни драмы. Конфликт есть сущность драмы… первый урок кинематографиста. Как бы то ни было, я приношу извинения вам, вашей матери и вашему брату, но до прошедшей недели я едва знал о вашем существовании.

— О, Родди! — неласково отозвалась она. — За него можете не волноваться. Ему почти все равно. Они с папой относились друг к другу с прохладцей. Я полагаю, они были слишком разными. Родбери — я называю его полным именем, потому что «Родди» звучит как имя милого маленького мальчика, — но он никогда не играл со мной, когда мы были детьми, и другие девочки были так неправы, когда говорили, что я везучая, потому что у меня есть старший брат… — Она резко оборвала сама себя. — Я не знаю, почему говорю это. Мне нелегко говорить с людьми. Особенно с людьми, к которым я не очень-то хорошо отношусь. Как бы то ни было, Родди все равно, что вы скажете о папе, лишь бы он не потерял на этом деньги. Он только притворяется перед мамой, что его это волнует, он всегда подлизывается к ней, чтобы она покупала ему разные вещи.

— Он не женат?

Она покачала головой.

— Он хвастается, что у него много девушек. Я думаю, здесь больше болтовни, чем на самом деле.

Я улыбнулся ее откровенности и подумал о ее неудавшейся жизни: не оправдавший ожиданий брат, обожаемый, но далекий отец, мать, всю жизнь уберегавшая ее от замужества, которое могло оказаться неудачным. И тем не менее эта женщина была достойна уважения.

— Я питаю к вам добрые чувства, мисс Висборо, — сказал я.

Она прямо посмотрела мне в глаза.

— Тогда остановите съемки.

Я подумал о ее чувствах и о ножах.

— Не могу, — ответил я.

Мы завершили запланированные на день съемки, и у нас осталось еще время, чтобы провести наполовину стихийную раздачу автографов ради добрых отношений возле помещения весовой. Нэш, Сильва и Сиббер раздавали автографы десятками, лучезарно улыбаясь.

Многие обитатели Хантингдона уже натянули футболки с надписью «НЕСПОКОЙНЫЕ во все ВРЕМЕНА». Доброе веселье сделало всех вокруг друзьями. Выстроившаяся было очередь охотников за автографами рассыпалась на веселую толпу. О'Хара подписывал книги и программки, которые протягивали ему люди, знавшие продюсера в лицо, досталось такой славы и на мою долю. Говард застенчиво расписывался на экземплярах своей книги.

Вокруг бурлила веселая толпа. Телохранители Нэша улыбались. «Львица» пыталась заставить их уклониться от поцелуев. Мой «черный пояс» стоял слева от меня, так, чтобы я мог расписываться правой рукой.

Я почувствовал удар, как будто кто-то врезался в меня, достаточно сильный, чтобы заставить меня упасть на одно колено, а потом, потеряв равновесие, свалиться на землю. Я упал на правый бок и почувствовал первую боль, острую и тревожную. С обжигающей ясностью я понял, что в моем теле торчит нож и что я упал на его рукоять, вогнав его еще глубже.

ГЛАВА 12

О'Хара, смеясь, протянул руку, чтобы помочь мне встать.

Я ухватился за его ладонь правой рукой, рефлекторно принимая его помощь. Он увидел, как я сморщился от боли, и перестал смеяться.

— Ты не ушибся?

— Нет. — С его помощью я поднялся на колени и сказал: — Дай мне свою куртку.

Он был одет в старомодную широкую куртку армейской расцветки, «молния» впереди была расстегнута.

— Куртку, — повторил я.

— Что? — Он наклонился ко мне с высоты своего роста.

— Дай мне свою куртку. — Я сглотнул, заставляя себя успокоиться. — Дай мне куртку и сообщи моему водителю, чтобы подъехал сюда, к весовой.

— Томас! — О'Хара насторожился. — Что случилось?