Читаем Дикие лошади полностью

— В книге Говарда Тайлера, — произнес я, — Ивонн грезит о любовниках-жокеях. Где… я хочу сказать… у вас есть догадки, откуда он взял эту идею?

Джексон Уэллс рассмеялся, на сей раз затаенно.

— Говард Тайлер не спрашивал меня об этом.

— Да, — согласился я. — Он говорил мне, что вообще не пытался увидеться с вами.

— Не пытался. Я впервые узнал об этой книге, «Неспокойные времена», от знакомых, они сказали, что она обо мне и Соне.

— А у нее были… ну… видения?

Снова затаенное искрометное веселье.

— Я не знаю, — ответил он. — Могли быть. Вся наша женитьба была в некотором роде понарошку. Мы были детьми, играющими во взрослых. Этот писатель, он сочинил нас совершенно не так. Но я не обижаюсь, поверьте.

— Но любовники-грезы — это так впечатляет, — настаивал я. — Откуда это?

Джексон Уэллс поразмышлял без видимого волнения.

— Я полагаю, — произнес он наконец, — что вам стоит расспросить эту ее задаваку сестрицу.

— Сестрицу… вы имеете в виду вдову Руперта Висборо?

Он кивнул.

— Одри. Сестра Сони. Одри вышла замуж за члена Жокейского клуба и никогда не позволяла мне забыть об этом. Одри говорила Соне, что та впустую растратилась на меня. Я не был для нее достаточно хорош, понимаете? — Он беззаботно усмехнулся. — Когда я читал эту книгу, я все время слышал ядовитый голосок Одри.

Ошеломленный простой глубиной этого восприятия, я сидел молча и думал, что же спросить у него еще; думал, должен ли я задать вопрос, почему страшная смерть загадочной свояченицы так глубоко и навечно погубила шансы Руперта Висборо на политическую карьеру?

Насколько действительно для Вестминстера была неприемлема связь с загадочной смертью? Несчастье семьи, бросающее тень на репутацию человека, может послужить препятствием, но если прощались грехи сыновей и дочерей, то нераскрытая смерть более отдаленной родственницы, вне сомнений, должна быть всего лишь мелочью.

Прежде чем я смог подыскать слова, открылась дверь и вошла Люси, столь же солнечная, как и ее отец.

— Мама хочет узнать, не желаете ли вы чего-нибудь, например, выпить?

Я счел, что этим вопросом миссис Уэллс настаивает на моем уходе, и поднялся.

Джексон Уэллс представил меня своей дочери:

— Люси, это Томас Лайон, воплощение зла в образе кинорежиссера, если верить вчерашнему «Барабанному бою».

Глаза ее расширились, и она с таким же озорным спокойствием, какое я подметил в ее отце, сказала:

— Я видела вас по телику, но ни рогов, ни хвоста не заметила! Как здорово, должно быть, делать фильм с Нэшем Рурком!

Я спросил:

— Вы хотите попасть в фильм?

— Что вы имеете в виду?

Я объяснил, что мы набираем в Хантингдоне местных жителей для создания «толпы» для съемок скачек на ипподроме.

— Нам нужны люди, чтобы они охали и ахали…

— И кричали «подтяни задницу»? — усмехнулась она.

— Точно.

— Па?..

Первым побуждением ее отца было отказать. Когда он покачал головой, я сказал:

— Никто не будет знать, кто вы такие. Скажем, ваша фамилия Бой-ива… Кстати, что такое бой-ива?

— Это дерево, из которого делаются биты для крикета, — ответила Люси так, словно этот вопрос разоблачал мою тупость.

— Вы меня разыгрываете?

— Конечно, нет, — произнес ее отец. — Откуда, вы думаете, берутся биты для крикета? Они растут на деревьях.

Они смотрели на меня.

— Мы выращиваем ивы на влажной земле у ручья, — сказал Джексон. — На этой ферме растили ивы в течение жизни нескольких поколений.

Мне казалось, что «выращивание» бит для крикета целиком заполнило его жизнь: широкие плечи посылали тщательно намеченные удары через черту и останавливали летящий мяч, не давая ему попасть в ворота.

В дверях с любопытным видом появилась мать Люси, дружелюбная женщина в желтовато-коричневых брюках и широченном коричневом свитере, надетом поверх кремовой водолазки. Я подумал, что она бессознательно копирует стиль своей дочери.

Джексон Уэллс объяснил причину моего приезда. Его жена обрадовалась приглашению.

— Конечно, мы все приедем, — решительно сказала она, — если вы обещаете, что мы увидим Нэша Рурка!

— А тебе тоже хочется? — спросила у нее Люси.

Я пояснил:

— Завтра в два часа мы проводим репетицию с толпой. Будет ли там Нэш, не могу обещать. Во вторник и в среду мы снимаем сцены с толпой. Всем, кто будет там, мы предлагаем завтрак и небольшую плату, а Нэш Рурк точно будет там.

— Отсюда до Хантингдонского ипподрома почти два часа езды, — запротестовал Джексон Уэллс.

— Не выкручивайся, па, — сказала Люси. — В какое время во вторник? Будет ли все в норме, если мы пропустим завтрашнюю репетицию?

Я дал им одну из своих визиток, написав на обратной стороне: «Привилегированный вход. Семья Бой-ива».

— В девять утра во вторник, — уточнил я. — Следуйте за толпой, которая будет знать, что делать. Когда мы прервемся на ленч, воспользуйтесь этой карточкой и найдите меня.

— Вау! — воскликнула Люси. На носу у нее были веснушки. Лукавые синие глаза. Я думал, насколько хорошо она умела играть на пианино.

Я обратился к ее отцу:

— Вы не знаете, кто может быть заинтересован в том, чтобы сорвать съемки фильма?

Он вежливо ответил: