Читаем Дикие лошади полностью

Каждый день, просмотрев отснятые накануне кадры, я сверялся с путаной раскладкой сцен и отбирал то, что считал пригодным к выходу на экран, делая первичную редакцию фильма по мере продвижения вперед. Это проясняло мои мысли и одновременно экономило много времени тем, кто в дальнейшем будет заниматься окончательной редакцией. Некоторые режиссеры любили работать с редакторами фильмов уже на стадии грубого ежедневного монтажа, но я предпочитал делать это в одиночку, пусть даже монтаж отнимал у меня половину ночи, но зато я в большей степени контролировал конечный результат. Скелет законченного фильма был моим собственным творением.

Удачным или неудачным, но моим. Жизнью на падающей башне.

Я направился на запад от Ньюмаркета, имея только смутное представление о том, куда еду, и еще более смутное представление о том, что буду говорить, когда доберусь до места.

Возможно, чтобы отсрочить этот момент, но в любом случае потому, что мне было по пути, я заехал сначала в Кембридж и остановился у больницы, куда отправили Доротею. На все запросы по телефону был один ответ: «Состояние тяжелое. Пациентка спит», который мог означать все что угодно — от предсмертного оцепенения до глубокой накачки обезболивающим. Как можно было предположить заранее, мое появление прямо перед столом медсестер не облегчило мне доступа к больной.

— Просим прощения, никаких посетителей.

Их ничто не убеждало. Абсолютно никаких посетителей, кроме ее сына. Вероятно, я могу поговорить с ним, если хочу.

— Он здесь? — спросил я, гадая, почему я должен удивляться. В конце концов, ничто не оторвет Пола от такого всеобъемлющего несчастья.

Одна из медсестер любезно пошла известить его о моем визите и вскоре вернулась вместе с ним.

— Матушка чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы видеть вас, — без предисловий заявил он. — К тому же она спит.

Мы смотрели друг на друга с невысказанной неприязнью.

— Как она? — спросил я. — Что говорят врачи?

— Ей оказывается интенсивная медпомощь. — Заявление прозвучало сверхнапыщенно даже для Пола.

Я ждал. Наконец он добавил:

— Если не будет осложнений, она поправится.

«Чудесно», — подумал я.

— Она не сказала, кто напал на нее?

— Она пока не может говорить.

Я подождал еще, на сей раз безрезультатно. Когда он впрямую начал намекать на то, что пора бы заканчивать разговор, я сказал:

— Вы видели, в каком состоянии ее дом?

Он ответил, нахмурившись:

— Я был там этим утром. Полиция взяла мои отпечатки пальцев! — В голосе его звучало возмущение.

— Они брали их и у меня, — спокойно произнес я. — Пожалуйста, верните мои книги.

— Что?

— Верните книги и бумаги Валентина.

Он уставился на меня с непониманием и злостью.

— Я не брал книги Валентина. Их взяли вы.

— Я не брал.

Его душило негодование.

— Матушка заперла дверь и отказалась — отказалась! — дать мне ключ. Своему сыну!

— Прошлой ночью ключ был в открытой двери, — сказал я. — А книги исчезли.

— Потому что вы забрали их. Я-то точно не брал.

Я начинал верить Полу, как бы невероятно его слова ни звучали.

Но если он не брал книги, то кто это сделал? Разгром внутри дома и нападение на Доротею свидетельствовали о жестокости и спешке. Вывезти целую гору книг и полный шкаф бумаг — для этого нужно время. И Робби Джилл был уверен, что это произошло раньше, чем напали на Доротею.

В чем мог крыться смысл этого?

— Почему, — спросил я, — вас так волнует то, что книги не в ваших руках?

Где-то в его мозгу зазвучали сигналы тревоги. Я работал с актерами слишком много, чтобы не уловить напряжение глазных мускулов, которое так часто просил сыграть. Я подумал, что у Пола был мотив помимо жадности, но я лишь понял, что этот мотив существует, и ничего более.

— Лучше всего хранить семейные реликвии в семье, — ответил он и, прежде чем уйти, сделал последний выпад: — Ввиду состояния моей матери кремация, запланированная на завтрашнее утро, откладывается на неопределенный срок. И не беспокойте больше ни ее, ни меня своим приходом сюда. Она стара и больна, и я присмотрю за ней.

Я смотрел, как удаляется его обширная спина: в каждом шаге — самодовольство, полы пиджака разлетаются в стороны при движении.

— Пол! — громко сказал я вслед ему.

Он неохотно остановился и повернулся, стоя в квадратной арке больничного коридора и не намереваясь возвращаться.

— Что на этот раз?

По меньшей мере полтора метра в поясе, подумал я. Широкий кожаный ремень поддерживал его темно-серые брюки. Кремовая рубашка, галстук в косую полоску, жирный подбородок агрессивно выпячен вперед.

— Что вам надо?

— Ничего, — ответил я. — Неважно.

Он с раздражением дернул плечом, а я побрел к своей машине, думая о телефонах. Я носил свой мобильный телефон на поясе, всегда под рукой. Я заметил, что такой же аппарат был прикреплен к широкому ремню Пола.

Я вспомнил, как вчера вечером обрадовался за Доротею, что Пол ответил из своего дома в Суррее, когда я рассказал ему о нападении на его мать. Суррей был надежным местом для алиби.