Читаем Девушка сбитого летчика полностью

И все вернулось на круги своя. В наезженную колею. Я уже не вздрагиваю при каждом звуке… почти не вздрагиваю. Ухожу утром, спешу домой по вечерам. Поднимаю голову, вижу свет в окнах квартиры – Лелечка ждет с ужином. Мы сидим и общаемся. Она не умеет готовить, но очень старается. И все время повторяет, как ей хорошо со мной, только немного скучно днем, когда я на работе. Днем она смотрит сериалы и ходит за продуктами. И каждый вечер повторяет с обидой, что Аичка опять не позвонила.

Она рассказывает, как Аичка не разговаривала с ней по целой неделе и делала вид, что не замечает, а она боялась лишний раз открыть холодильник.

– Лелечка, забудь, – говорю я. – Живи сколько хочешь!

– Она со мной не разговаривала, я обращаюсь к ней, а она смотрит мимо, – вспоминала Лелечка. – А я всю ночь рыдаю и не могу уснуть. Она и в детстве такая же была, она всегда ябедничала маме, что я не мыла руки, удрала с дополнительных занятий, спрятала под кровать дневник. Ты не представляешь себе, Анечка, чего я от нее натерпелась! Она всегда была права, а я всегда была виновата.

Я смотрю на Лелечку, которой почти восемьдесят, и вижу толстую неуклюжую девочку с вечной конфетой за щекой, с содранными коленками и сбитыми локтями, в меру ленивую, растрепанную, с оторванной пуговицей на платье, которая всегда виновата, а потому пропускает мимо ушей нотации, приказы, выволочки старших и правильной сестры Аички.

Лелечка, восьмидесяти лет отроду, сидит за столом, выковыривает пальчиком изюм из булочки и кладет пять кусков сахара в кофе. А в пластиковом ведре для мусора – блестящая упаковка из-под картофельных чипсов. Она поднимает на меня виноватые глаза, и сердце у меня сжимается от жалости. Я говорю:

– Лелечка, я принесла булочки с повидлом, твои любимые. А хочешь, пойдем в театр? Позовем Баську, хочешь? Она, кстати, передает тебе привет.

У Лелечки – Аичка, у меня – Амалия. И мы, как две карусельные лошадки, бежим по кругу. У меня еще есть время остановиться… Я вспоминаю Федора, его слова о вечных мальчиках и девочках, и чувствую, что еще миг – и я разрыдаюсь…

Тут раздается звонок в дверь, и я бегу открывать. Влетает Баська, румяная, запыхавшаяся, с пакетом из «Каравая» – хлебной лавки по соседству. Не иначе, булочки с повидлом!

– Лелечка, привет! – кричит Баська. – Как ты? Анюта не обижает?

Она пьет кофе и рассказывает, что снова пыталась проникнуть к этим… она мельком взглядывает на Лелечку и удерживает крепкое словцо… нехорошим людям, которые снова протекли и снова ее не впустили. Лелечка ахает, Баська выдает детали насчет того, что пятно уже потемнело, штукатурка сыплется, и вообще, льет как из ведра. Хорошо, что прямо над ванной. И она, Бася, расплакалась прямо в лифте, а лифт застрял, а какой-то мужчина, который застрял вместе с ней, спросил, почему она плачет, и напросился посмотреть на протекание… в смысле, когда лифт снова заработал, через двадцать минут. Посмотрел, постучал по стенке кулаком и сказал, что пришлет завтра рабочих и чтобы она не беспокоилась. Шикарный мужик!

– Из ЖЭКа?

Баська пожала плечами:

– Не похоже, там же одни бухарики. Здоровый такой! – Она улыбнулась до ушей.

– Ты пригласила в квартиру незнакомого человека?

– Да ладно тебе, – машет рукой Баська. – Хорошего человека всегда видно! Кстати, я принесла флешку с «Алгоритмом», посидим сегодня, не против?

– Это кино? – спросила Лелечка.

– Пока сценарий. Про одинокую девушку, которая случайно встречает человека… Он сбил ее машиной, она потеряла сознание, и он везет ее в травмопункт.

– Насмерть сбил? – спросила Лелечка.

– Нет, она остается жива, но потеряла память. А он ее оставил и уехал. А она его не помнит. А потом…

– …они встретились через много лет! – взволнованно подхватывает Лелечка.

– Через сорок, – бормочу я. – И она чувствует, что уже видела его раньше!

– Ага! И ребенок похож на него! – радуется Лелечка.

– Какой ребенок? – таращит глаза Баська.

– Мальчик! А он и не знал, что у нее ребенок!

Мы с Баськой переглядываемся. Театр абсурда. Баська розовеет – Лелечка недалека от истины: потеря памяти, ребенок, встреча через много лет… все это уже было, и не раз. Вокс попули[10], так сказать.

– Ты дозвонилась до Ольгицы? – спрашиваю я, с маху меняя тему.

– Нет. Она не отвечает.

– Пошли к ней. – Я поднимаюсь. – Лелечка, мы скоро!

Мы вылетаем из подъезда и бежим наперерез потоку машин, призывно размахивая руками.

В окнах Ольгицы свет. Мы летим мимо консьержа, бросив на ходу, что мы в шестнадцатую. На наш звонок долго не отвечают. За дверью тишина. Баська колотит в дверь кулаком.

Баська вдруг рявкает басом:

– Полиция! – Повернувшись спиной, лупит изо всех сил в дверь каблуком. – Старший сержант Грабля! Приказываю взломать дверь!

Я остолбеневаю и кручу пальцем у виска. Но угроза срабатывает, и мы слышим легкий шорох за дверью. Мы задерживаем дыхание. Дверь медленно отворяется. Баська немедленно сует в щель ногу.

– Олечка! – зову я. – Это мы! Открой!

Дверь открывается, и нашим взорам предстает Ольгица. Но, боже мой, в каком виде! Нечесаная, в халате, осунувшаяся – тень прежней.