– Серьезно, всегда будь осторожна, – повторяет она. Ее слова вдруг звучат двусмысленно, как будто осторожничать нужно и с ней.

Да нет, она не об этом! Или все-таки? Может быть… Ах, нет! Что за чушь лезет мне в голову!

– Милочка, что-то случилось? – Бабушка Браха протягивает мне руку.

Милочка, милая. Так меня часто называла мама. Мама! В груди открывается дверца, которую тут же хочется захлопнуть.

Бабушка Браха гладит меня по руке, а я заглядываю ей в лицо. Она хорошая, это я нутром чую. Нашу группу никто не предал и не предаст! Вдруг меня охватывает облегчение, и я улыбаюсь ей в ответ.

– Я бы хотела оставить тебя здесь до тех пор, пока не кончится война, – говорит она. – Ты уж прости, девонька, но об этом я не могу молчать.

Я улыбаюсь. Бабушка Браха – часть меня, мое убежище. Она беспокоится обо мне больше мамы. Нет, нехорошо так думать. Будто наша мама плохая! Просто мама предпочитает знать как можно меньше – так безопасней. Она никогда не стала бы удерживать нас от того, что нужно делать. А вот бабушка Браха хочет знать все и удержать меня тоже хочет. Это и досадно, и приятно разом.

<p>22</p>

Можно было обойтись и без пароля. Добравшись тем ранним воскресным утром с Вагенвег до Хаутплейн, я сразу же его замечаю. Да и как иначе: он совершенно один стоит на краю площади, как статуя.

Мне даже не разрешили забрать его из дома… Неужели это настолько опасно? Закусив губу, я слезаю с велосипеда, чтобы хорошенько его рассмотреть. Мальчонка в коротких коричневых штанишках, из которых торчат ножки-палочки, в правой руке – черный чемоданчик. Стоит неподвижно, как старичок. И в то же время он выглядит младше своих пяти лет. Ему, конечно, наказали стоять и ждать. Не сходить с места ни на сантиметр!

Я замечаю, что сжала зубы. Вот он, заклятый враг фрицев! Вот кого они так страшатся!

Ведя велосипед за руль, я медленно подхожу к нему.

– Хорошая сегодня погодка, а? – Это мой пароль.

– А завтра будет плохая, – шепотом откликается он. Отзыв правильный.

– Как тебя зовут?

Он глядит на меня. Болезненно-бледное личико, карие глаза – круглые, как у пупса, – темные волосы.

– Хенк Мюлдер, мефрау, – вновь шепчет он.

Я улыбаюсь, но его взгляд остается серьезным.

– Я отвезу тебя в Лейден, ты знаешь?

Он сжимает губы, не говорит ни слова, но кивает. Его подбородок качается вверх-вниз. Он все кивает и кивает.

«Не болтай с ним! – посоветовал Франс. – Просто доставь в нужное место». Что ж, и эти пару слов говорить не стоило?

– Давай, поехали. – Я беру его чемоданчик, вешаю на руль и выставляю подставки для ног, которые утром прикрутил на велосипед Абе. – Ставь сюда ножки, – говорю я, показывая пальцем, и помогаю ему вскарабкаться на багажник. Какой же он неповоротливый для маленького ребенка! – Держись за меня крепко.

Я молча выезжаю с ним из города. Он – тоже молча – сидит сзади, судорожно сжимая кулачки, но держится не за меня, а за мое пальто.

Я чувствую его присутствие. Хочу его успокоить, хочу…

Стоп! Я жму на тормоза. До первого привала мы еще недостаточно далеко отъехали, но так продолжаться не может.

Мальчик неуклюже слезает с велосипеда. Мы усаживаемся на обочине дороги, и я протягиваю ему корочку хлеба. Над нами – голубое небо, все вокруг купается в солнечном свете, как в беззаботный день каникул. В воздухе пахнет летом, таким, какие бывали до войны.

– Скажи-ка, – пробую я, – как тебя зовут?

Малыш смотрит на меня во все глаза.

– Ну, ты ведь на самом деле не Хенк. Может быть, твое имя Самюэль?

Никакой реакции.

– Или Давид? Тебя зовут Давид?

Его глаза распахиваются еще сильнее. В них – страх. Испуг. Опасность. Внезапно я чувствую себя на месте Франса, когда он испытывал нас на храбрость, выспрашивая адрес того еврея, маминого товарища по партии.

– Меня зовут Фредди.

Да, знаю, нельзя этого говорить, я слишком болтлива, могу подставить других. Знаю, знаю. Но я смотрю на этого парнишку, и мне плевать. Я наклоняюсь к нему.

– Ты тоже можешь сказать мне свое имя.

Мальчик слегка качает головой, совсем чуть-чуть. Он не такой болтливый, как я, но в то же время не привык говорить нет.

– Да-да, можешь, – настойчиво повторяю я. – Правда можешь.

Молчание.

– Я никому не скажу, – вкрадчиво говорю я.

– Лутье, – едва слышно шепчет он.

У меня щиплет глаза. Лучше не обращаться с ним слишком ласково, а то еще разревусь, и какой ему от этого толк?

– Лутье?

Едва заметный кивок.

– Ах… Лутье! – Я смеюсь, нарочито громко. – Это получше Хенка! Ну какой Хенк, в самом деле?

Уголки его рта неуверенно ползут вверх.

– Я отвезу тебя к маме с папой, договорились, Лу?

Его лицо освещает широкая улыбка.

– Договорились! – кричит он. – Договорились!