Читаем Девятнадцать стражей полностью

– Да я не потому… – скорчил несчастную гримасу Циркуль. – Все говорят, моя бабка редкой красоты была. А фотки ни одной не осталось. Может, ты запомнила что?

– Запомнила? – выпрямилась Манька и опять сунула сигаретку в рот не той стороной, но словно и не почувствовала ничего, только стояла и смотрела на бурьян за покосившейся автобусной остановкой, словно сию секунду оттуда должна была выбраться чудом помолодевшая Воробьиха. – Конечно запомнила. Вот скажи мне, Димка, твоя мамка красивая?

– Самая красивая, – убежденно закивал Циркуль. – И была, и теперь самая красивая. Она это… мисс Мира. Или миссис Мира. Такие раньше были, до перекатов. Я смотрел старые журналы, но там никто с мамкой не сравнится. У нас в городе много журналов. Кегля говорит, она бы вне конкурса во всех этих… была бы.

– Кегля говорит… – сплюнула Манька. – Да, мамка у тебя красивая. Таких больше нет. Оттого и в городе у нее все в порядке, потому как в голове тоже кое-что имеется. А теперь умножь красоту своей мамки на сто и представь себе, какой была твоя бабка в молодости. А? Я ту ее красоту краешком зацепила. В детский сад пошла, когда ей уже за сороковник было. И все одно – как шла по улице, не то что трактора глохли, скворцы из скворечников выпадали. Проверка из области в контору совхозную приезжала, но даже портфелей своих не открывала. Челюсти бечевкой подвязывала. Елена Прекрасная была твоя бабка, точно тебе говорю.

– Ее ж Тамарой зовут, – недоуменно нахмурил брови Циркуль.

– Да ну тебя, – отмахнулась Манька. – Иди вон, Кеглю своего обихаживай. Упал на бочку. Хорошо, что головой, а то бы как Лизка хромал до сих пор. Аллергия, мать твою.

– Баба Тамара, – тем же днем допытывался Циркуль у Воробьихи, пытаясь разглядеть в оплывшем лице следы былой красоты. – А как так вышло, что Кегля лбом о бочку с маслом приложился?

– Так я его приложила, – проворчала Воробьиха, вытягивая из сумки масло. – Саданула пяткой в причинное место, он с сенника и свалился. Да на бочку. Или ты шрам не видел? Думала – убила. Испугалась, а он ничего. Оклемался… почти. Правда, был Иван Иванович, а стал Кеглей, ну да мне все едино.

– А зачем ты его пяткой? – прошептал Циркуль.

– А как еще? – не поняла Воробьиха. – Таких только пяткой. Или еще шваброй можно. Хотя какая в деревенской избе швабра… Лопатой!

– Каких таких? – все еще недоумевал Циркуль.

– Тех, которые отказа не знают, – отчеканила Воробьиха. – Всякий должен знать отказ! А если не знаешь, то… аномалия может случиться.

Сказала и заторопилась, тяжело поднялась с лавки, заспешила, зашаркала к выходу, переваливаясь с боку на бок, сгребая подолом пустые ведра с лавки да на ходу уже глотая масло из прихваченной с собой бутыли.

«Перекат!» – понял Циркуль, мигом бросился следом, подхватил загремевшие ведра, вылетел на крыльцо, поддержал бабку под руку, и уже за калиткой отнял бутыль, потому что бабка уже и не видела ничего, а только, расставив руки, кружилась пластилиновой оплывшей юлой посреди деревенского проселка, и масло клокотало у нее в горле, как полоскалка от глоточной болезни. Циркуль посмотрел на восток, откуда всегда начинались перекаты, и в самом деле различил темную полосу в небе.

«Воздухом, – подумал Циркуль. – Редко бывает воздухом. Но что уж, вот, бабка крутится, масло в глотке клокочет, значит, перетерпим. И Кегля на том конце деревни крутится. Это уж точно. А после переката он двинет к Лизке и без всяких сомнений выклянчит у нее бутыль табуретовки. Знает, на что надавить. И отказ теперь знает. И от бабки. Да и от той же Маньки».

Между тем тучи становились все ближе, и уже можно было различить отдельные их частицы в белых и черных пятнах, а вслед за этим и расслышать гул, издаваемый перекатом. На этот раз он был подобен длящейся букве «М».

В отдалении раздался топот, и мимо Воробьихи промчался ошалелый бык Борька с обрывком привязи на шее и кольцом в носу. Где-то на задах закудахтали куры, и Циркуль наконец разобрал отчетливое «Му-у-у-у!» и разглядел самое начало переката. Это были коровы.

Они летели сплошным фронтом, и хотя нижние едва-едва не задевали вымями огловок деревенской водокачки, верхние казались черно-белыми точками в вечернем небе. Ноги у коров были странно расставлены в стороны, и головы плавно разворачивались к копытам, окатывая мычанием то северную, то южную оконечность деревни. Вскоре огромное стадо перемахнуло через деревню, затемнило садящееся солнце и унеслось в направлении заречных луговин и болот.

– Вот оно, – сплюнула масло под ноги Воробьиха. – С околицы начали опорожняться. А могли бы и нам на головы. Кегля вроде тоже не сплоховал. Есть еще порох, есть. А ведь если б не аллергия на масло…

– В прошлом году коровы дважды были, – уставился на уходящий перекат Циркуль. – Но все ногами. По земле.

– Едва не затоптали, – кивнула Воробьиха. – И все лучше, чем крысы. А как-то, помню, был перекат из роялей. Вот тогда была польза. Так-то ничего нельзя брать из переката, ни мяса, ни птицы, толку не будет. Но роялей в нашем овраге много позастревало. Ну и как перекат кончился, их всех порубили. На дрова.