– Сейчас проверю, – сказал Глеб. – Чего ты боишься? Тебе же пройти всего тридцать шагов.

– И я хочу их пройти, – сказала Снегурочка, не поняв, что обидела Глеба. – Проверь еще раз, – попросила она меня.

– Хорошо, – сказал я.

Глеб пожал плечами и вышел. Через три минуты вернулся и разложил скафандр на столе. Баллоны глухо стукнулись о пластик, и Снегурочка поморщилась, словно ее ударили. Потом постучала по дверце передней камеры.

– Передай мне скафандр. Я сама проверю.

Чувство отчуждения, возникшее между нами, физически сдавливало мне виски: я знал, что мы расстаемся, но мы должны были расстаться не так.

Мы сели мягко. Снегурочка была уже в скафандре. Я думал, что она выйдет в лабораторию раньше, но она не рискнула этого сделать до тех пор, пока не услышала по интеркому голос капитана:

– Наземной команде надеть скафандры. Температура за бортом минус пятьдесят три градуса.

Люк был открыт, и те, кто хотел еще раз попрощаться со Снегурочкой, стояли там.

Пока Снегурочка говорила с доктором, я обогнал ее и вышел на площадку, к трапу.

Над этим очень чужим миром ползли низкие облака. Метрах в тридцати остановилась приземистая желтая машина, и несколько человек стояли возле нее на каменных плитах. Они были без скафандров, разумеется, – кто дома надевает эту требуху? Маленькая группа встречавших затерялась на бесконечном поле космодрома.

Подъехала еще одна машина, и из нее тоже вылезли люди. Я услышал, что Снегурочка подошла ко мне. Я обернулся. Остальные отступили назад, оставили нас вдвоем.

Снегурочка не смотрела на меня. Она старалась угадать, кто встречает ее. И вдруг узнала.

Она подняла руку и замахала. И от группы встречающих отделилась женщина, которая побежала по плитам к трапу. И Снегурочка бросилась вниз, к этой женщине.

А я стоял, потому что я был единственным на корабле, кто не попрощался со Снегурочкой. Кроме того, в руке у меня был большой сверток со Снегурочкиным добром. Наконец, я был включен по судовой роли в наземную команду и должен был работать внизу и сопровождать Бауэра при переговорах с космодромными властями. Мы не могли здесь долго задерживаться и через час отлетали. Женщина сказала что-то Снегурочке, та засмеялась и откинула шлем. Шлем упал и покатился по плитам. Снегурочка провела рукой по волосам. Женщина прижалась щекой к ее щеке, а я подумал, что обеим тепло.

Я смотрел на них, и они были далеко. А Снегурочка сказала что-то женщине и вдруг побежала обратно, к кораблю. Она поднималась по трапу, глядя на меня и срывая перчатки.

– Прости, – сказала она. – Я не простилась с тобой.

Это был не ее голос – говорил транслятор над люком, предусмотрительно включенный кем-то из наших. Но я слышал и ее голос.

– Сними перчатку, – сказала она. – Здесь только минус пятьдесят.

Я отстегнул перчатку, и никто не остановил меня, хотя и капитан и доктор слышали и поняли ее слова.

Я не почувствовал холода. Ни сразу, ни потом, когда она взяла мою руку и на мгновение прижала к своему лицу. Я отдернул ладонь, но было поздно.

На обожженной щеке остался багровый след моей ладони.

– Ничего, – сказала Снегурочка, тряся руками, чтобы было не так больно. – Это пройдет. А если не пройдет, тем лучше.

– Ты сошла с ума, – сказал я.

– Надень перчатку, обморозишься, – сказала Снегурочка.

Снизу женщина кричала что-то Снегурочке.

Снегурочка смотрела на меня, и ее темно-синие, почти черные глаза были совсем сухими…

Когда они уже подошли к машине, Снегурочка остановилась и подняла руку, прощаясь со мной и со всеми нами.

– Зайди потом ко мне, – сказал доктор. – Я тебе руку смажу и перевяжу.

– Мне не больно, – сказал я.

– Потом будет больно, – сказал доктор.

Сергей Малицкий

Кегля и Циркуль

С северного угла деревню держал Кегля. В глаза его величали Иванычем, а если попадал под горячую руку – старым хреном, но внешне старик походил именно на кеглю или шахматного слона со сбитым шпилем на маковке. Дутую китайскую куртку, которую он таскал от лета до лета, стягивал на поясе деревянный солдатский ремень, отчего фигура деда напоминала вставшего на задние лапы муравья или все ту же кеглю. Едва зима кончалась, Кегля скидывал пуховик: но и всякую другую одежду – будь то хоть рубаха, хоть драный свитер, хоть серая майка – все одно приструнивал ремнем, потому как «всякая вещь свое место иметь должна».