Читаем Десятый крестовый полностью

Слушая эту речь, Филип сотни раз отмечал в ней какую-нибудь логическую брешь, порой такую громадную, что грузовик протолкнуть можно, но ввязываться не стал, настолько вялым, разбитым чувствовал себя; да и судя по вдохновенным лицам слушающих, с вопросами лучше было не вылезать.

Все утро в учебный корпус один за одним вливались потоки слушателей, и к середине дня, когда солнце стояло уже высоко в небе, в амбаре оказалось уже человек сто. Сидели, разбившись по группкам, жадно внимали своим наставникам; в огромном амбаре эхом перекликались крикливые голоса ораторов, сливались в причудливый гул, от которого голова у Филипа шла кругом.

Он осматривал новопришедших, все надеясь увидеть Хезер, но тщетно. Если она и здесь, в «Зубчатой вершине», в этой общей толпе ее определенно не может быть.

Но даже если бы Филип и обнаружил сегодня Хезер, что с того? Лекциям не было конца, к тому же ни на минуту его не оставляли одного, даже в туалет сопровождал кто-нибудь из «крестоносцев». Филипу пришло в голову, что здесь производится не столько «промывание», сколько «оболванивание» мозгов. Вроде впрыскивания при общей анастезии, чтоб затуманить разум, чтоб пациент не почувствовал сильной боли. И это срабатывало! Филип сам почувствовал, как все более и более впадает в летаргию отупения. Не то чтобы под воздействием смысла услышанного, а просто чужие слова беспрепятственно сыпались в сознание, методично подавляя глас его собственного разума. Как ни странно, но хоть одна побочная польза от этого была — злостный курильщик, Филип чувствовал, что убаюкивающий словесный поток как бы смывает малейшее желание курить.

На обед не прерывались. Не предлагая подняться, им подали бутерброды и кружки с питьем, которое Эрик назвал «Лаймовым прохладительным». Бутерброды, белый хлеб с ореховым маслом, Филип с жадностью умял, рассудив, что вряд ли кто отважится совать что-либо в ореховое масло. Вот «прохладительный» — дело другое. Явно из той же бочки, что и подслащенное питье, которым Джим Джонс отравил столько народу в Гайане.

После полудня Эрик исчез, на смену ему явился следующий оратор, на сей раз девица по имени Рина. Начав с того места, на котором остановился Эрик, она перешла к конкретике. Накинувшись на плотские грехи, она проповедовала с жаром — вещала о вреде блуда, искуса, гомосексуализма, кровосмешения; на бледных, одутловатых щеках ее блестел пот, глаза горели.

Днем пришел третий наставник, Джош, худой, как жердь, субъект с прямыми волосами. Он просвещал относительно возросшего зла, проистекающего от усиления нажима правительства и утраты свободы личности. К концу его инструктажа Филип почти потерял способность мыслить связно, он изнемогал от смертельной усталости, в голове гудело от непрерывной просветительной долбежки.

Когда солнце стало клониться к западу, учебный зал снова переоборудовали в столовую, подали ужин — вязкое варево неизвестного происхождения, сдобренное водянистым порошковым молоком. К тому времени Филипу уже стало наплевать, подмешано ли, нет ли что-нибудь в еду и в питье, он просто ел, как все. А в это время Эрик, стоя сбоку от стола на возвышении, громко, раскатисто зачитывал выдержки из Библии.

После ужина начальник лагеря доктор Лейси выступил с общим изложением задач «Десятого крестового». Участники «Похода», говорил он, считают своей святой обязанностью спасти страну от растущего наступления греха, алчности, похоти, извращений, а также коммунизма, который грозит уничтожить американскую нацию. Будучи «воинами Христа», члены «Похода» ведут борьбу «на переднем крае отчаянья и безнадежности», сражаются «в окопах деградации и безнадежности», сражаются «в окопах деградации и безнравственности». В этой битве за спасение Америки ради ее блага все средства приемлемы, и, как убеждал Лейси, недалек тот час, когда «Десятый крестовый поход» на деле докажет свою доблесть, вступив в боевое сражение за истину».

Погруженный в полусонное оцепенение, Филип поймал себя на том, что кивает в такт словам Лейси, будто уже почти верит ему, разделяет его мысли. Понимая в глубине сознания, что все это чушь, Филип все же позволял хитросплетению слов, звукам монотонного голоса, словно призыву сирен, медленно, но неотвратимо затягивать себя в омут.

После ужина все, кто был в амбаре, построившись, зашагали на церемонию спуска флага, после чего занятия продолжались под открытым небом, пока не стемнело. Только когда солнце окончательно скрылось за горами, их отправили по своим хибаркам.

Филип с облегчением брел по полю, Джексон плелся за ним. За день в этом смахивавшем на крысу малом произошла разительная перемена. Глаза его горели фанатическим блеском, он без умолку твердил, какое это счастье, что он напал на «Десятый крестовый», теперь все былые беды нипочем. В голосе не осталось и следа от прежнего нытья. Джексон попал к тем, кому оказался нужен. Не в силах бороться со сном, не слушая Джексона, Филип взобрался к себе на нары, даже не стянув мятую, всю в разводах от пота спецовку.