Они сцепились. Хавьер тянул Костю за футболку, Костя тянул Хавьера за рубашку, и каждый пытался пнуть другого, но не мог достать. Они топтались на месте, красные, пыхтящие, с оголенными спинами – у Хавьера над ремнем свисали пухлые бочки́, у Кости под кожей выступили острые позвонки. Но тут Хавьер хитростью, обманным маневром заставил соперника податься вперед, где его встретил круглый, плотно сбитый смуглый кулак. Хавьер заехал Косте прямо по носу. Тот отшатнулся и подставил пригоршню под капающую кровь. Прорычав: «Ссссука», Костя бросился на Хавьера.

Наташа смотрела, не могла оторваться. Бронзовая кожа, жилистые руки, горящие черные глаза. Она еще никогда не видела его таким. Один из друзей Кости снимал драку на телефон, и Наташа потом жалела, что сама не сделала видео, но ей тогда в голову не пришло копаться в сумочке и доставать мобильный. Она не могла даже пошевелиться, не могла отвести взгляд. Да все это и так напоминало кино: Костя почти лежит на капоте свой машины, ногами шаркает по песку, футболка на груди разорвана, обнажилась татуировка в виде черного кинжала, а Хавьер стоит над ним сверху и красивыми ударами выбивает из Кости свое право на любовь. Хавьер останавливается, тяжело дыша, смотрит на свои руки, оборачивается, виновато глядит на Наташу. Девушка подходит к ним. Друзья Кости уже хлопают его по щекам в кровавых потеках, один говорит:

– Бля, в больницу ему надо.

Но Наташа его не слышит. Она обхватывает лицо Хавьера обеими руками и впивается в кровоточащую ссадину на верхней губе. А потом шепчет ему на ухо: «Идем».

<p>24</p>

Он хотел сперва в душ, но она не пустила. Обвилась вокруг него всеми конечностями, накрыла копной волос, прижалась крепко и липко. Будто намеревалась грязь, пот и кровь стереть с него своим собственным телом, пока еще белым и чистым. Иди сюда, иди ко мне, прямо сейчас. Да. Да. О, он наконец-то начинал понимать, кто ему достался. Начинал постигать ее естество. Дьяволица, губительница душ, повелительница страны наслаждений и королева мучительной страсти. Он, именно он, Хавьер из города Сантьяго, откупорил бутылку с джинном, сорвал печать со священной гробницы, из щелей которой сочилась похоть, и эта же концентрированная похоть по срывании печати хлынула и беспощадно залила его по самые ноздри. Его колотило от неистового желания, его обуяли вожделение и… страх. Страх? Да, страх.

Кажется, страх прицепился к нему, еще когда они только заходили в подъезд. Зачем они только не поехали к нему в отель, в его номер с ежедневной уборкой, чистыми полотенцами и нейтральными обоями? Наташа сказала, что ее дом ближе. А значит, меньше времени пройдет от вспышки желания до того момента, как они это желание утолят. Но она не предупредила, что это за дом, что это за потустороннее место. На лестнице кто-то то ли спал, то ли медленно умирал. Хавьер о него запнулся, и ему бросили вслед что-то шипящее. Ощущение вязкой сырости и запах газа сгущались с каждым стоном очередной деревянной ступени. Не было среди них ни одной немой – одни ворчали, другие кряхтели, третьи визжали, и все вместе распевали на разные голоса ломаный канон в честь гостя.

Наташу, напротив, ничто не смущало, она шла упорно вперед, давя танкетками горластую лестницу, и вела за собой Хавьера. А Хавьер шел за ней – ведь что еще ему оставалось, – стараясь смотреть только на ее спину, на полоску кожи между поясом юбки и топом, а по сторонам он старался не смотреть, и не слушать, и дышать мелко и скупо.

Он готов был взять ее прямо в прихожей, но старый трельяж опасно зашатался под Наташей, когда она уселась на тумбу. Хавьер попытался коленом припереть тумбу к стене, но тут уже зеркало ожило и принялось хлопать боковыми створками. Едва не опрокинув все на себя, они переместились на кухню.

Там они устроились, казалось бы, удобнее некуда – Наташа грудью легла на стол, точнее, на клеенчатую скатерть в голубую клетку с какими-то вьюнками, Хавьер пристроился сзади и задрал ей юбку. Но, уже расстегивая ремень брюк, ощутил, как в зад неприятно вминаются вентили газовой плиты. Тут же ему вспомнился запах газа в подъезде, он занервничал, поцеловал Наташину розовую ягодицу и предложил пойти дальше.